Наступила весна. За центральной аллеей стояли две скамейки. Из-за того, что мы вдвоем шли медленно, мы отставали от общего строя отряда. Часто после обеда мы заворачивали на аллею, садились на лавочку. Вдоль аллеи росли высокие березы, кусты сирени и абрикосовые деревья. Напротив располагалась промышленная зона, над ней — голубое небо. Тетя Вера любила рассказывать про свою большую интернациональную семью, про свой большой дом, где живут вместе дружно три поколения.
— Мне ничего не надо. Я только хочу вернуться домой, — говорила она.
Мысль о том, чтобы вернуться домой к семье является для большинства заключенных главным стимулом жить.
Для звонков в лагере отведено специальное помещение с таксофонами. У каждого отряда есть свое время, но такие, как тетя Вера, просятся позвонить и к другим отрядам. Голоса родных — их главный источник сил.
Тетя Вера общалась со мной на улице, но никогда не приходила в кабинет английского. Примерно через полгода после начала нашего общения раздался стук в дверь. На тете Вере не было лица.
— Что случилось?
— Виталий в больнице.
Виталий — ее младший сын, 35 лет, ее главный помощник и близкий по духу, родной человек.
Это очень тяжело. Бабушки, мамы, дочери, внучки в заключении. Их близкие люди заболевают, а они ничем не могут помочь, не могут быть рядом.
Проходит несколько дней. Тетя Вера звонит домой по несколько раз в день.
Вечером тетя Вера снова идет звонить. Решение врачей — оперировать завтра.
Мы сидим на лавочке. Тетя Вера вспоминает всю жизнь Виталия с рождения.
Стемнело.
Каждый вечер в 21.45 радиорубка объявляет: «Местное время 21.45. Всем осужденным приготовиться ко сну». К этому времени обычно половина отряда уже в кроватях, спят или читают. Курильщики выходят последний раз покурить.
В 22.00 — «Местное время 22.00. По учреждению объявляется отбой. Хождение по территории лагеря строго запрещено».
Эти объявления звучат каждый день, но сегодня их не было. Мы продолжали спокойно сидеть, смотреть на звезды и молиться за Виталия.
Отряд от скамейки находится в 500 метрах. В отряде погасили свет. Мы решили, что просто они легли раньше спать.
Было начало осени. Стало прохладно. Мы не спеша пошли в отряд.
При входе в отряд висят настенные часы. 22.30.
Навстречу идет старшина отряда:
— Вы где были?
— Сидели на лавочке.
— А мы думали, в санчасть пошли. Ладно, идите спать.
Я заснула сразу. Тетя Вера не спала.
На следующий день тетя Вера ходила звонить каждые несколько часов.
Я пришла в отряд после уроков в девять вечера. Обычно в это время она уже в кровати. В этот раз ее не было.
— Где тетя Вера? — спрашиваю.
— На аллее.
Думаю, наверное, сидит, дышит воздухом. Иду к аллее. Одна лавочка окружена женщинами нашего отряда.
Наверное, отвлекают, — думаю я.
Подхожу ближе. Тетя Вера плачет.
— Что?
— Умер он, Анарочка.
Я сажусь рядом с ней. Тоже плачу. Я привыкла к тете Вере, к ее рассказам о семье, о сыне. Я как будто их всех знаю. Все расходятся. Все знают — тете Вере хватит меня одной. Пытаюсь ее успокоить. Но что можно сказать в такой момент? Только то, что это судьба, что душа вознесется к небесам, что надо дальше жить для других детей и внуков.
Объявляют отбой. Идем в отряд. Тетя Вера плачет в своей кровати, я — в своей.
Утром прихожу в Центр творчества. Лора из комнаты вязания смотрит на меня несколько минут, потом обнимает. Потом говорит твердым голосом:
— Анара. Здесь нельзя ничего и никого принимать близко к сердцу.
— Но мы постоянно его обсуждали. Я как будто его знала.
— Я понимаю. Все равно нельзя. Твое сердце не выдержит.
Сколько раз я это видела — беспомощных дочерей, мам. После смерти близких людей они менялись. Они жили по режиму, делали все то же самое, что и обычно, но жили они после этого как будто по инерции, жили только потому, что живы.
Отправить человека в лагерь — значит наказать не только этого конкретного человека. Это удар по всей его семье, и не все этот удар выдерживают, поэтому судьям и прокурорам нужно про это помнить.
Когда люди находятся в состоянии стресса, нервные клетки сжимаются, и человек уходит в себя.
Но человек — живое существо, и, как трава пробивает себе дорогу к свету через камни, душа человека пробивается через любую тьму.
Это я поняла еще в московской тюрьме. Над дверью в нашу большую камеру висело местное радио. Кроме объявлений подъема и отбоя, по радио передавали разнообразную музыку. Почему-то в нашей камере звук радио был очень тихий. Но даже этого тихого звучания радио хватало, чтобы кто-то, услышав любимую песню, вставал и танцевал под радио.
Иногда девушки пели вместе. Для души не важна профессиональность пения или танца, главное — выход эмоций. Но, видимо, нестройное пение долго раздражало тетю Алену — мою соседку по двухъярусной кровати, потому что однажды она не выдержала:
— Как вы поете! Разве так надо петь!
И она запела. Это была цыганская песня. Она пела ее сильным голосом с переливами. Мы все замерли от изумления. Это исполнение было лучше, чем на любом профессиональном концерте.
