В общем-то, Артур не доставлял больших хлопот своим родителям. При том, что он не собирался становиться юристом, врачом или финансистом, при том, что, пожалуй, слишком много времени тратил на создание замысловатого гардероба, при том, что покуривал травку и бродил по крышам с камерой на шее, при том, что в голове у него болталась нелепая смесь идей, почерпнутых из арт-хаусного кино, битнической литературы и социальных сетей, – при всем при том он оставался золотым, чистеньким мальчиком. Учился всегда хорошо, продолжал быть одним из лучших учеников в университете, пусть даже на факультете искусств, друзья у него всегда водились положительные, с девочками он знакомился серьезными, с виду невинными и до воздушности одухотворенными, так что беспокоиться семье особо было не о чем.
Вчера Артуру исполнилось восемнадцать.
Сегодня он, как послушный внук, направлялся к любимой бабушке, дабы получить от нее некий особый подарок. Он не питал иллюзий насчет обещанной «особенности», да вышел уже из возраста, когда без тихого ужаса ждут подарков от родственников, но бабушка – это святое.
Бабушку звали Эсфирь, она была величественной старой еврейкой, до сих пор стройной и прямой, с длинными черными курчавыми волосами, которые в распущенном состоянии, должно быть, доставали до пояса. Однако Артур видел их только в строгой прическе. Когда они прогуливались по улицам, Эсфирь плыла гордым фрегатом, рассекая людские волны, и Артур всерьез удивлялся, почему им никто не кланяется, ну хотя бы не приподнимает шляпу, как в старом кино.
Они часто гуляли по Нижнему Ист-Сайду, и дорога неизменно выводила их на Хаустон-стрит: там они прекрасно проводили время либо в закусочной Katz’s Delicatessen, где с 1888 года продавали огромные сэндвичи с копченым мясом и огурцами (огромный зал, кажется, не ремонтировался с момента основания, а заказы принимались и оплачивались по талонам), либо в магазине деликатесов Russ&Daughters, один вид рыбных прилавков которого, как написал один русский журналист, мог довести голодного человека до обморока, либо в старинной пирожковой Yonah Schimmel Knish Bakery, где хмурые, погруженные в себя пожилые посетители поглощали картофельные кныши, домашний суп и фирменный йогурт. Когда-то сюда захаживал Троцкий, и этот факт имел для бабушки не последнее значение – она была из русских, эмигрировала после революции сначала в Польшу, а потом в Штаты. Правда, проходя мимо дорогого многоквартирного дома на Норфолк-стрит, носившем название Red Square, бабушка всегда корчила презрительную мину: с его крыши на Нью-Йорк вдумчиво смотрела статуя Ленина, привезенная из Союза в 1989 году. Рядом с Ильичом пялились на мир часы с перепутанными цифрами.
В последнее время жизнь бабушки капитально подпортил артрит, поэтому традиционная прогулка отменялась. Поэтому-то Артур и выехал к ней уже вечером, когда смеркалось.
Эсфирь жила на Орчард-стрит, в огромном многоквартирном доме из красного кирпича, сплошь испещренном знаменитыми пожарными лестницами. Нижний Ист-Сайд всегда был интересен Артуру, вобрав в себе пестрые и ранящие осколки истории разных лет, и он до сих пор не мог утверждать, что знает его от переулка до переулка, от угла до угла, хотя побродил по нему немало. Вот и сегодня, несмотря на сумерки, он на всякий случай прихватил с собой Canon.
Бабушка встречала его торжественно, восседая в кресле, как герцогиня: в ушах, на шее и на пальцах – темный тяжелый янтарь, ресницы и губы – тщательно накрашены. Во всеоружии к приходу любимого внука. Они сидели и пили кофе, сваренный в древней турке, и бабушка без конца предавалась воспоминаниям – на самом деле она была уже очень стара и помнила те времена, когда на Орчард-стрит еще не понастроили дисконт-центров, а на Ривингтон-стрит – дорогих бутиков и карибских ресторанов, а Квартирный музей около Уильямбургского моста был историей живой и текучей, а не законсервированной. Тогда в этом доме теснились иммигранты: одинокий мужчина обычно снимал угол с чашкой кофе на завтрак и ужин, а в двухкомнатной квартире могли ютиться семья из двух родителей и шести детей и шестеро квартирантов. Летом же, в жаркие, душные ночи, когда из переполненных комнат воздух словно выкачивали в никуда, сотни людей спали на крышах, тротуарах и в парках, и Нижний Ист-Сайд превращался в одну большую ночлежку.
Артур всегда внимательно слушал: бабушка подавала ему хорошие идеи для фотоохоты, некоторые снимки он потом продавал крупным журналам, к серии фотографий всегда прилагая истории, которые сегодня мало кому были известны – чтобы раскопать их, пришлось бы провести целое журналистское расследование, но у Артура была бабушка, заменявшая ему бесчисленные архивы и подшивки. Он фотографировал, например, старинные кофейни, которые отыскивал на забытых городом улицах, где евреи обменивались новостями еще в начале двадцатого века – тогда эти кофейни были главными культурными центрами шумного, многослойного иммигрантского гетто, и их насчитывалось на Нижнем Ист-Сайде больше двухсот пятидесяти.
