Бог создал не человека. Бог создал то, что стало человеком. Могли бы мы вернуться назад во времени, на миллион веков, увидели бы, как наши предки теряют человеческие черты. Мало-помалу они бы все меньше напоминали людей и все больше — зверей. А дойдя до начала времен, мы бы обнаружили, что породившее нас всех существо не схоже даже ни с одним животным, что мы видели. Мы бы увидели, что Адам, пращур наших пращуров, — пассивный прозрачный студень, кусок костного мозга, болтающийся в безжизненном океане.
Историю преображения вязкой губки в человека, сказал Лоример, можно прочесть в позвоночнике. Напомнив Хокану о некоторых ископаемых, врезанных в желтый камень, он объяснил, что в далекие времена позвоночник был гибким каналом, сделанным из хрящей. Лишь с веками веков эта гуттаперчевая трубка вокруг мозга закостенела, затвердела и стала тем хребтом, что мы знаем сегодня. Но тот хрящ — не просто проводник или панцирь костного мозга. Он и сам по себе окаменелый костный мозг. А костный мозг, в свою очередь, проекция головного. Головной, костный, спинной — все суть одно вещество на разных этапах развития. А если все наши конечности тянутся от хребта и ему подчиняются, из этого следует, что и все наше тело есть проекция мозга. Мозг явился первым. И, цитируя южноамериканского натуралиста, чье имя Хокан не смог сохранить в памяти, Лоример намекнул, что тот же принцип можно перенести на всю естественную историю. Все виды в их неисчерпаемом многообразии произошли из одного источника — простого головного ганглия. Все существа — лишь расширение этого органа, этой первобытной разумной материи, содержавшей в себе все возможности будущих форм жизни. Свойства каждого вида предопределяются тем, как долго они создавались или когда именно в потоке времени откололись от первоисточника. Мы развились из бесформенного разумного существа — нашего далекого, но прямого предка. Бестелесного мозга. За многие миллионы лет этот мыслящий ганглий построил себе материальные структуры, что стали его каркасом и его инструментами, — другими словами, мозг породил себе тело. Почти будто церебрум мог мыслить и воплотил всю анатомию в реальность силой воли. Тут Лоример напомнил Хокану, как по эмбрионам на разных стадиях развития, что он ему показывал, можно вывести, что и сам череп проходит несколько этапов — от мембраны к хрящу, от хряща к кости. Череп, следовательно, — первое твердое образование. Он развился как вместилище мозга, чтобы защищать его от враждебного окружения. Позвоночник произошел из черепа (воспроизводя его структуру в грубом виде каждым позвонком), а от этой центральной колонны отросли конкретные побеги, что позже станут членами, необходимыми для выживания мозга. Отсюда следует самое важное откровение. Поскольку человек есть наивысшее разумное существо, он, бесспорно, — самая первая форма жизни, появившаяся и развившаяся из той первоначальной мыслящей субстанции, древнейшее существо на планете, непрерывно растущее на протяжении всех минувших веков из первейшего из семян. Неизбежный и ошеломительный вывод: человеческий разум в том или ином виде предшествовал всей органической материи на Земле.
Вот что за великое открытие совершил Лоример, путешествуя по равнинам и собирая образцы, и теперь он мечтал найти последнее доказательство. Все признаки указывали на то, что разумный протоорганизм, чьими прямыми потомками являются люди, зародился в воде (а именно — в соленой), где и разрастался, как мыслящий моллюск без ракушки. Исследовать дно океана на предмет доказательств, конечно, не представлялось возможным. Но, к счастью, иногда по дну моря можно пройти. И одно такое дно — большое соленое озеро Саладильо. Некогда бывшее морем посреди суши, Саладильо пересохло миллионы лет назад, и, учитывая недоступность и тяжелые условия солончака, Лоример предполагал, что там еще не ступала нога человека. Если где-то и можно найти подтверждение бытия этого первого существа, этого бестелесного мозга, то только в Саладильо.
После его лекции наступила тишина. То, что сейчас услышал Хокан, казалось далеким, как звезды над головой, — настолько далеким от всего, чему его прежде учили, настолько далеким от всего, что он мог бы придумать сам, что посрамило бы и воображение его брата. Даже самые завиральные сказки Лайнуса бледнели в сравнении с повестью Лоримера, и все в разуме Хокана восстало против услышанного. Собственное скудное знание Библии, здравый смысл и, прежде всего, человечность запрещали ему верить, будто его предки, пусть даже давние, были животными. Да верно ли он понял рудиментарный шведский Лоримера? Еще возмутительней и оскорбительней эта мысль о первозданных соплях. Разве он сотворен не по образу и подобию Господа? Что же тогда есть Бог? И если этот процесс, как утверждал Лоример, еще не закончен, чем же станут люди в далеком будущем? Не увидят ли потомки в его костях остов примитивного зверя?
