Мое лицо вспыхнуло, я потеряла мысль и подумала, что это вообще было не важно. «Твой голос звучит по-дурацки, когда ты поешь, – рассмеялась бы Эллис. – Неудивительно, что тебе нравится музыка, где просто орут». Я включила горячую воду и быстро подставила под нее руку, чтобы заставить себя вернуться в реальность.
– О боже, – кивнула Линус, взглянув на меня. – Ага, я представляю. Хочу сказать, я слышу, как это будет звучать.
Никто не смеялся надо мной. Я выдохнула. Это было не так уж страшно. У меня получилось.
– Можно добавить туда несколько сильных акустических аккордов, – подхватил Таннер, а потом тихо запел: «У, у, у» как «Оу, оу, оу», медленно, по-кошачьи мурлыкая.
Райли покачал головой:
– Нет, нет. Нельзя разрушать очарование этой песни. Вообще нельзя.
Он слегка проглатывал слова, и Линус заморгала.
– Райли, это уже четвертая за утро, – заметила она.
– Пятая, любимая. Может быть, – он убрал банку с пивом из ее поля зрения. – Это наш секрет.
Он встал рядом со мной и принялся ополаскивать ножи под горячей водой дольше, чем нужно. Линус смотрела на спину Райли, как будто хотела заставить его обернуться. Но он не повернулся, и она вышла, москитная дверь хлопнула за ее спиной.
Райли держал в руках мокрые ножи, и вода капала с них на мокрые и грязные коврики для пола. Он споткнулся о коврик, когда шел обратно к грилю.
Я замерла в нерешительности, услышав, как он открывает новую банку с пивом. Мне нужно выйти на улицу и рассказать Линус, что все зашло слишком далеко, но мои ноги оказались как будто прикованы к земле. Я услышала, как Райли сделал большой глоток. А если я и сообщу, что это изменит? Она отправит его домой, но завтра он вернется. Как говорила Джули, она будет оберегать его вечно. И если я все же расскажу Линус, то наверняка попаду в неприятности и потеряю работу.
Вместо этого я начала помогать Райли. Когда его руки стали слишком расслабленными и куски хлеба соскользнули со стола, я просто подобрала и выбросила их, и он начал заново. Когда заказы стали поступать быстрее и он оказался перегружен, я помогла ему разложить еду по тарелкам, встряхнуть картофель фри по-домашнему на гриле, разложить взбитый тофу и поджарить бейгеле. Нужно быть милой, так ведь? Он помог мне с этой работой. Я не «бесчувственная рыба».
Днем я получила от него коричневый пакет с индейкой и швейцарским сандвичем на луковом бейгеле с горчицей и майонезом и с куском обветрившегося лимонного пирожного, заботливо завернутого в фольгу. На сладкой глазури желтого цвета видны крошечные чешуйки пепла, и я просто смахнула их перед тем, как откусить кусочек.
На улице так жарко, что пот лился с моего лица, когда я зашла в библиотеку. Я провела какое-то время в туалете, умываясь. У меня в комнате было слишком душно, в здании слишком шумно, а жильцы включали вентиляторы и кондиционеры и очень громкую музыку.
Я напечатала на компьютере «Ариэль Левертофф – художница». Всплыла куча страниц со статьями и галереями, которые продают ее работы. Я прокрутила вниз, не зная толком, что ищу, пока не увидела заголовок статьи «Смерть и исчезновение Ариэль Левертофф». Это длинная статья в каком-то пафосном журнале об искусстве со множеством громких слов и черно-белой фотографией Ариэль и маленького мальчика с темными-претемными волосами, спадающими на глаза. На снимке они в окружении картин. Он держал руки поднятыми вверх, счастливый. Они были забрызганы краской. Ариэль смеялась…
Ее сын умер, приняв наркотики и алкоголь. Его тело нашли в каком-то переулке в Бруклине. Александр. Его исключили за неуспеваемость, он страдал биполярным расстройством, Ариэль потеряла с ним связь и даже наняла детектива, но не смогла выследить его. Она отменила выставки, перестала рисовать.
Александр исчез против ее желания. Его нашли на улице… Я почувствовала, как в душе расширяется дыра.
Неожиданно я задумалась над ее картинами – совсем крошечные лучи света в бушующей тьме. В галерее она сказала, что иногда один только цвет на картине может рассказать историю, просто другую. Ее сын – это свет или тьма на картинах? И что тогда Ариэль? Я старалась изо всех сил понять, но это было трудно, поэтому я закрыла статью. Я очень сильно скучала по Эллис – это похоже на огромную темную впадину в моем сердце. А у Ариэль это чувство должно быть сильнее в миллионы раз, когда она думает о своем сыне.
Моя мать тоже в отчаянии, когда думает о том, как я живу? Или это просто еще один день в ее жизни, как и любой другой? Я уехала, и у нее убавилось проблем? Почувствовала ли она облегчение, когда ей позвонили из больницы, даже если она и не пришла за мной сразу? Думает ли она когда-нибудь о том, что била меня раньше?
Она начинала еще больше злиться после удара, поднимая руку вверх, как будто там ожог, и пристально глядя на меня сверху вниз. Потому что я старалась спрятаться, особенно когда была еще маленькой. Вот так я научилась становиться неприметной, забираясь под стол или забиваясь в угол шкафа.
