— Отчасти был доволен, — сказал учитель. — Поскольку сказал: «Господа члены комиссии правильно судили и правильно поступили. Если бы они из ласкательства предпочли бы меня, то не остались бы без наказания».
— Все же со стороны Петра это, извиняюсь, несерьезно, — настаивал Антон Осипович.
Учитель помедлил, потом сказал:
— Многие считают, что бок о бок с его делами всегда шла игра. Где она кончалась, сказать трудно. Например, его детские потешные полки вдруг оказались серьезной воинской силой.
— Но зачем во взрослости в игры играть?
— Думаю, смысл был, — не сразу ответил Молочков. — Мы можем только гадать.
В тот раз больше от него ничего не добились. Он вдруг прекращал разговор, как будто уходил от нас. Во всем остальном был он человек стеснительный, деликатный. Но в этом был завидно свободен, умолкал и выключался.
Гераскин принялся расспрашивать профессора, уступил ли он своему ректору.
— Еще бы, — сказал профессор с некоторым удовольствием. — Ему никто не осмелится перечить. Меня бы завалили, как пить дать.
— Вот это и сказывается на сердце.
— Что именно?
— Терзания совести. Поскольку вы пошли против нее.
— Извините, Евгений Иванович, если бы я пошел против ректора, то от неприятностей давно бы загнулся. С совестью кое–как можно договориться, она все же моя.
С молодых лет распорядок профессорского быта учитывал все требования медицины и новейшие воззрения. Профессор делал зарядку, ходил в бассейн, ходил пешком, не пил, не курил, ограничивал себя в еде, ложился рано, вставал рано, в семье любовь и покой. Работу сочетал с активным отдыхом. Наследственность здоровая. Предки хотя и были интеллигенты, что, как известно, не способствует, тем не менее жили более семидесяти лет. Половая жизнь профессора, по мнению Гераскина, пострадавшего на этом деле, вряд ли могла называться жизнью. Неприятности на работе не выходили за пределы общей нормы. Да и переносил их Елизар Дмитриевич с юмором. Не перегружал себя и в общем и целом преуспевал, ездил за границу, печатался, имел независимость, ибо ценился как специалист по болезням леса. И вдруг, на гладком ходу, без повода и причины — бац! Почему? за что? Как у какого–нибудь гуляки, неврастеника, неудачника. Почему именно его настиг этот произвол, заложенный в каких–то биологических недрах? Для чего же были все старания? Прихоть слепого рока выводила его из себя. Он вскакивал, забывая о предписаниях, ругался бессильно и неумело.
