Все было бы понятно, но никто не заставлял Августа распинаться в своей преданности Карлу и в доказательство преподносить шпагу, подаренную русским царем. И в предательстве есть свои низости.
Огромная шпага была под стать рослому польскому королю. В сваленной груде тростей, шкатулок, подзорных труб, сабель большой рубин пылал на ее рукояти.
Подробности всплыли теперь, после Полтавской победы. Сдержав гнев, Петр приказал Головкину и Шафирову хранить шпагу втайне, пока он ее не потребует.
В сентябре 1709 года Петр отправился на корабле по Висле в Варшаву. Встречать его у Торна должен был Август, возвращенный Петром на польский престол. Петра встречали как победителя, салютовали ему, сенат Речи Посполитой приветствовал его как спасителя польской свободы и законного короля.
Законный король на корабле, обтянутом красным сукном, плыл навстречу бывшему своему другу. Они сошлись уже на равных. Теперь русский царь должен был признать Августа королем польским, все зависело от победителя шведов. Мог и не признать. Просчитался Август, не на того поставил, немудрено, что при виде Петра он «смутился и изменился в голосе и лице», как писал Пушкин в своей «Истории Петра».
Они любезно приветствовали друг друга. Август не знал, как держаться, прежнего покровительства светского кутилы, бонвивана не могло быть. Он льстиво расспрашивал подробности Полтавской баталии, как били шведов, как бежал Карл.
В рассказах Петр никак не попрекал Августа предательским поведением, готов был предать постыдное прошлое забвению. «Забудем о том, что изменить невозможно», — привел латинскую пословицу Петр и пообещал дать согласие на вечный мир с Польшей и воцарение Августа на троне.
Сели на коней, отправились за город. Начались переговоры. Вечером, после ужина, Петр похлопал по своему кортику, подаренному Августом, похвалил его, рассказал, как любит носить подарок, и кстати вспомнил про свой подарок — шпагу, как она поживает?
Август всплеснул руками — забыл на корабле, запамятовал на радостях от предстоящего свидания, виноват, позабыть такой дар… Ответ был поспешный, гладкий, Август удрученно смеялся над собой, удрученность превосходила значение оплошности.
Ах, Август, Август, лучше бы ему не пускаться в такие игры с Петром Алексеевичем.
Спектакль можно было продолжить, король сам дал повод — не послать ли нарочных за шпагой, чтобы утешить его величество Августа? И Петр с грустью наблюдал, как Август завертелся ужом, придумывая отговорки.
