– Ты в своем уме?! – Я кидаю в него подушку, но сейчас это отнюдь не игры. – Ты предлагал завести ребенка, уже не первый год сидя на этой дряни?
– Конкретно на этой и года нет, – отзывается он так невозмутимо, словно это и правда многое меняет.
– Я не собираюсь рожать инвалидов!
– Ты слишком резко реагируешь. Я просто расслабляюсь!
– Ну да, ты же так устаешь!
К слову, продуктивность его работы за эти годы тоже спала – я-то грешила на то, что он просто сделал свой скачок и теперь решил времени дать потечь самому, чтобы потом вновь взяться за рога. Но нет, он просто перестал рисовать.
Хотя нет, не так, он рисовал…
Может, я и зря тогда вернулась и опрометчиво не проверила наличие ключей до того, как вышла? Я не раз думала над этим вопросом, и вполне возможно, мне не стоило его тогда заставать за этим делом.
По одной простой причине – его разоблачение отнюдь не понесло за собой то, что он перестал употреблять. Просто теперь ему больше не надо было от меня скрываться. Он с чистой совестью делал это когда хотел, совершенно не стесняясь, и соответственно увеличилась и частота.
Чего он только не принимал. Кодеин, амфетамин, кокаин, мет, опиум… это только то, что я знаю. Вполне возможно, добрую часть он продолжал скрывать. С легкого и скрытого понеслось по накатанной на тяжелое и открытое.
Мы постоянно скандалили. Я просила, умоляла его лечь в наркологический диспансер. В частный, с его-то деньгами – при всех удобствах, и мы с Оливией постоянно бы его навещали.
Но куда там! Он, Сантино Рамос, известный художник и «гений» своего времени (это он себя сам так называл), не собирался прозябать в диспансерах и вообще, кажется, совершенно серьезно не считал, что у него есть какие-то проблемы по этой части.
Под конец дошло до того, что он еще и на меня злился. Заявлял, что так просто отдыхает, он совсем не наркоман, а я зря просто будоражу воду. Поскольку никакие другие аргументы он не принимал, я бросила единственное, что могло его задеть:
– Не наркоман? То есть наркотики не влияют на твою жизнь? Почему тогда за последние два года ты не нарисовал ничего нового! Да еще два таких «продуктивных» года да выставок, на которых ты даже на час появиться не хочешь, – и все про тебя забудут. Это зависимость, и от нее надо лечиться.
Однако из всего этого он услышал только то, что хотел.
Он вернулся к работе.
Вначале его работы вызвали смятение, но все критики тут же начали наперебой предполагать, что Рамос просто сменил стиль своих работ. Говорили и о постмодернизме, и о сюрреализме, но в итоге всем стало понятно то, что я знала с самого начала – Сантино просто накрыло.
Он работал так, как и жил, – под кайфом. Рисовал какую-то ужасающую хрень, и вскоре даже критикам, которые были от него без ума, надоело оправдывать это. Сначала его «новые» работы перестали вызывать успех, потом началась критика. А потом, когда мы очень сильно поссорилась и я с Олив уехала в гости к маме, он умудрился под этим делом впервые за пару месяцев отправиться на одну из своих выставок.
Журналисты, пресса, ценители – о, он охотно общался со всеми ними и говорил такое…
В общем, пара статей, пара наблюдений, заметок, и этот громкий материал стал новостью всех первых страниц изданий на следующий день. Тогда же все услужливо связали его «зависимость» с его новыми работами, подвергли критике такое отношение к искусству и вообще такому аморальному образу жизни в наш здоровый правильный век.
И вместо того, чтобы повиниться, наконец-то остепениться, понять, что шагает по лезвию, отказаться от наркотиков и вернуть себе расположение, Сантино просто увидел в этом облегчение. Нет ожиданий – нет труда.
Теперь ему и ту муть, что он делал, писать не надо было.
Он полностью отдался в упоение своей страсти.
Он не видел в этом ничего плохого, потому что пока не ощущал ее прямого влияния. Денег оставалось немало, и даже потерпев полный крах на мировой арене, у него оставались средства к содержанию дома, нас и покупке своей дряни.
Я трижды угрожала подать на развод, чтобы он все-таки бросил это все. Молила о центрах.
Сантино словно оказался глух, разом вставил себе пробки в уши. Тогда я и поняла, что значит настоящая «зависимость». Это не «хотелка» человека, как бы он ее ни преподносил, а настоящая невозможность даже в крайних случаях от нее отказаться.
Сантино сотни раз раздраженно бросал мне, что это лишь отдых, и если он захочет, то бросит в любой момент, – просто зачем ему это, когда все ок. Но на самом деле, может, он этого и не понимал, он просто не мог этого сделать, но закрывал на это глаза.
Или и правда считал до поры до времени, что невозможность бросить наркотики для него не проблема?
Я пыталась действовать и силой – как только он доставал эту дрянь, я сразу выдирала ее и выбрасывала, выкидывала, даже рвала и кидала в унитаз. Что угодно. Он бесился, кричал и орал, но неизменно находил другую дозу.
Конечно, когда есть деньги, это не проблема.
