В какой-то момент он перешел на такую стадию «невменяемости», чем начал не на шутку пугать Олив. Ей тогда уже исполнилось пять, и она прекрасно понимала, что с папой что-то не то. Нет, он ни в коем случае не бил ее, и не становился агрессивным под этим делом, но хватало того, что он мог просто начать орать.
Испуганно кричать, бегая и призывая нас прятаться, потому что за нами бегут. Мог начать метаться со шваброй, выискивая загадочных следаков. Или наоборот, впадать в безудержное состояние жуткого веселья. Хохотать на стены или рассмеяться до слез от дохлой мухи.
Его настроение было нестабильным, как и он сам. Словно граната, которая не имеет понятия, когда очередной раз взорвется. Олив боялась каждого его припадка, будь он позитивным (хохот от ничего с исступленным выражением лица) или же негативным (за нами следят, на нас нападают, потолок падает).
Однажды он вообразил себя курицей, потому что у него есть два яйца, и начал хохотать как безумный. Я так и не поняла, серьезно он это говорил или из разряда «позитивного наклона». Уже сложно было понять. Мне-то. Не говоря о ребенке.
Тогда я поняла, что для психики Олив будет неблагоприятно расти под одной крышей с таким отцом. Естественно, я дождалась (поспособствовала) его относительно трезвого состояния и поговорила с Сантино на этот счет.
Попыталась донести ту мысль, что это не просто прихоть и он плохо влияет на нашу общую дочь. И что если он хотя бы не попытается начать брать ситуацию под контроль, то у меня просто не останется выбора. Честно говоря, наверное, к такому решению бы я пришла, даже если бы не было Олив.
Он настолько ушел в это все с головой, что я уже почти не видела того адекватного, сообразительного парня с тонким чувством юмора, за которого выходила замуж. Он сделался другим под действием препаратов – и если не собирался с них слезать, то по большому счету с этим «другим» меня ничего и не связывало.
Он покивал, со всей серьезностью заявил, что все понимает. Что это правильно и давно пора было ему встать на путь истинный. В тот вечер я решила, что мы хотя бы обрели тропу, на которую надо встать.
И пару дней вроде все было хорошо. В тот день я с Олив пошла в магазин, но когда пришла, он уже ловил невидимых мух на диване, звонко смеясь.
– Ты успел обдолбаться за сраные тридцать минут, пока нас не было, – цежу я.
Оливия же кидается к нему показывать новую игрушку, которую я ей купила. Рамос даже не обращает внимания ни на дочь, ни на куклу, а лишь усмехается:
– Что, зайка, мама опят орет, да? Пилит папу, потому что мама злая. А знаешь, что надо делать, чтобы маме не быть злой?
– Что? – с любопытством спрашивает она.
Сантино ухмыляется и поворачивается ко мне, говоря шепотом, будто из-за этого Олив его может не услышать:
– Маме надо чаще заниматься сексом с папой, и тогда мама не будет злой и не будет кричать по мелочам.
– Ты идиот, Сантино, – цежу я и беру Олив за руку, чтобы увести наверх.
– А что такое секс, мам?
– Ничего, забудь. Папе просто опять нехорошо.
– Неправда, – смеется Сантино, – папе, наоборот, сейчас очень и очень хорошо!
На следующий день я заявляю ему, что развожусь с ним. Он падает на колени, молит меня остаться и клянется, что это была случайность. Что больше такого не случится и ради Олив, меня и нас всех, он готов пролечиться в наркологическом диспансере.
В меня вбивается надежда, едва ли не выбив дверь с петель, и я конечно же его тотчас прощаю. Мы выбираем ему самую престижную частную клинику, и уже на следующий день он туда ложится.
Мы лишь два раза успеваем с Олив его навестить, на третий день я просыпаюсь оттого, что внизу кто-то смеется. Спускаюсь, а это Сантино – валяется на диване опять под кайфом. На мой вопрос, как его вообще оттуда выпустили, он надменно заявляет, что за деньги открываются все решетки.
Я в отчаянии и гневе одновременно. Говорю, что уложу его заново. Он говорит, что лечиться больше не намерен, потому что там фигня какая-то, и тогда обещаю заложить его силой. Он мрачнеет и сообщает, что даже если я организую принудительное лечение, для него не станет проблемой откупиться – но когда он это сделает, вышвырнет меня из дома со всеми моими манатками.
Это становится последней точкой.
Не то, что он пообещал меня вышвырнуть или вообще что разговаривал в таком тоне. Он был под очередной дозой, я не дура и понимала это. Но также я понимала и то, что он не избавится от наркотиков, пока сам не примет это решение. А он его принимать не собирался. Клиники отвергал, сам продолжал употреблять, мои мольбы и собственная дочь его не брали.
Даже потеря работы и признательности произвела на него не большее впечатление, чем жужжание мухи, хотя он стремился к этому все время, что я его помню.
Я боролась с этим больше года, но тогда ко мне пришло окончательное и ясное понимание беспомощности и безнадежности. Осознание, что у меня больше не осталось никаких средств к продолжению этой бессмысленной борьбы с ветряной мельницей.
