Сантино при этом все так же не пышет большим восторгом от своей новой работы. Зато теперь мы оба точно знаем, что к нам не постучатся копы, не наденут на него наручники и нам не надо будет судорожно искать ему алиби, чтобы наши встречи не стали нормированными по часам и суткам через прутья металлической решетки.
– Ну как ему? – спрашивает Кэти, когда я в выходной, как всегда, заглядываю к ней «на эклеры».
На самом деле эта традиция у нас появилась почти сразу, как я устроилась администратором в их магазин, получив нормированный рабочий день.
У нас обоих два дня выходных – суббота и воскресенье. Но у нас обоих так же семья и дети, потому конечно же большую часть времени мы тратим на них. Но каждую субботу мы встречаемся с утра и до полудня (может, на часок больше иногда) рассказываем все, о чем не хватало времени наболтаться в течение недели. Я приношу эклеры, Кэти достает из заначек вино, убедившись, что Томас этого не видит (ему мы говорим, что вино принесла я вместе с эклерами, из-за чего он постоянно смущается и говорит, что как-то неправильно, что сидим мы обе, а ношу все только я), и мы пускаемся в болтовню.
Томас в это время услужливо занимает Робина, а мы с Сантино на всю субботу вообще отправляем Олив к бабушке. Она и не против, там же рядом живет Мегги, и Олив весь день гуляет с ней. Зато и у нас с Рамосом появляется один день, который почти весь мы можем посвятить друг другу.
В общем, идеально отлаженный механизм «отдыха», где все счастливы и довольны полученным куском.
– Неплохо… – уклончиво отвечаю я.
– Да ладно, – смеется Кэти, – Томи говорит, что Сантино шарит в тачках, но, видно, не сильно ему это нравится.
– Просто он устает.
– Ну еще бы, зато знаешь, как говорила моя мама, труд из обезьяны человека сделал. Привыкнет, Том так же работает, – подруга жмет плечами, – не самый долгий рабочий день.
– Нет, график вообще отличный, – тут же киваю я, – и на самом деле я реально очень благодарна, что Томас ему это предложил. Я бы места себе не находила, если бы не знала наверняка, где он точно работает. И работает ли вообще.
– Ну теперь все в порядке, – улыбается Кэти, – уж поверь, с Томасом они грабить ювелирку не пойдут или мокруху какую не устроят.
Я закатываю глаза. Мне эти шутки не смешны, но Кэти хохочет.
– Кстати, мы на следующей неделе думаем за город на пикник, может, вы с нами?
– А кстати, неплохая идея, – кивает Кэти и кричит в сторону другой комнаты: – Том! Том!
– А? – слышится оттуда.
– Анжи предлагает на следующие выходные всем вместе на пикник. Я хочу.
– Я тоже за! – отвечает он.
Кэти оборачивается, довольно мне подмигнув:
– Вот и решили.
Мы хихикаем и уминаем оставшиеся эклеры уже под болтовню о том, какая сука наша новая кассирша и какой неуклюжий у нее муж. Однажды чуть не напоролся на витрину, когда пришел занести ей какие-то ключи. Мы смеемся, чувствуя себя последними сплетницами, но ничего не можем поделать.
Это ужасно увлекает.
Наконец-то дела вроде начинают идти если не в гору, то хотя бы по прямой. Хотя я стараюсь не думать об этом, потому что всякий раз, когда я так решаю, все неизменно портится. Потому просто радуюсь каждому отлично прожитому дню.
Через полгода, к лету (в подарок то ли Сантино, то ли мне на день рождения), Томас повышает его из помощников до одного из мастеров. Соответственно повышается и зарплата. Сантино натягивает на себя благодарную улыбку, но осушает стакан быстрее, чем успевают договорить тост.
Мое 28-летие мы решаем отпраздновать в кафе, потому что день, как всегда в это число (18 июня), выдается слишком жарким и сидеть под палящим солнцем весь день на той же веранде или на природе просто невозможно. Мы все веселимся, но Сантино напивается быстрее всех.
Только как-то странно. Когда он последний раз при мне так надрался на выпускном, он стал еще веселее, еще безбашеннее, еще активнее и изобретательнее на всякие шалости. Здесь же он, не закусывая, выпил целую бутылку виски, после откинулся на спинку стула и просто наблюдал за нами, пока не заснул в такой же позе.
Вообще у них летом клиентов стало больше, и, думаю, он просто слишком устает.
– Я люблю тебя, – говорит он мне уже дома вечером, когда остаемся одни, – правда, ты единственная девушка, которую я когда-либо любил.
– В день рождения это слышать еще приятнее, – усмехаюсь я, – особенно потому, что не так уж часто ты это и говоришь.
– Неправда, – хмурится он, – я постоянно тебе об этом напоминаю.
– Я пошутила, – смеюсь я и целую его, притягивая к себе.
Однако, если честно, я не пошутила.
Конечно, не хотелось развивать эту тему в день рождения, тем более в постели, тем более перед тем, как заняться сексом, но это была правда.
Сантино стал каким-то отрешенным ко всему. Не только ко мне. Когда Оливия в конце года притащила ему дневник с одними «А», с восторгом махая перед лицом, он лишь вяло улыбнулся и потрепал ее по голове:
– Вся в маму, – заявил он, поцеловал ее в лоб и вновь уставился в телик.
