Лицо умницы не изменилось – я мог бы поспорить на что угодно: она и понятия не имела о страшной смерти Мари.
– Мари? Ну, конечно, та русская… Не обижайтесь, но ваша знакомая во многом под стать Лулу, только Лулу была болтушка-дурочка, а Мари – молчунья. Между прочим, они и общались между собой как добрые подруги и уволились, кстати, друг за дружкой.
К этому моменту Люсиль, скорей всего, начисто забыла, по какому поводу мы пьем с ней кофе – как прирожденная сплетница, она вся, с головой, ушла в обсуждение глупых красавиц и собственной аферы с кражей. В следующие пятнадцать-двадцать минут я узнал, что молчунья Мари встречалась с «толстым русским», что шкатулку и перстень она рассматривала со стороны, не прикоснувшись и пальчиком, и что ее допрос полицией оказался самым коротким – великая молчунья Мари Петрофф!
В конце концов я притомился от всех сплетен агентства и готов был закрыть уши обеими руками. Пора было уносить ноги. Я уже собирался было соврать что-нибудь по вдохновению, дабы прилично распрощаться, но тут раздался звонок моего мобильника – как спасательный круг, кинутый мне кем-то невидимым. Я извинился перед Люсиль и поспешно гаркнул:
– Да, слушаю вас, господин редактор!
Звонил отец, которого, без сомнений, слегка шокировало подобное обращение, и он сварливо поинтересовался, что там со мной происходит на этот раз, но я бойко перебил его очередной бравой репликой:
– Вас понял, выезжаю!
И тут же развернулся к чуток нахмурившейся Люсиль.
– Милая мадам Бонье, вы не представляете, как интересно с вами беседовать – пусть мы с вами и не дискутировали по поводу Сенеки, а все-таки слушать вас было сплошное удовольствие! Разумеется, нашу беседу необходимо продолжить, но сейчас я должен вас покинуть. Дело в том, что меня срочно вызывает редактор. Если возможно, давайте договоримся о продолжении нашей встречи-интервью на завтра. Я подойду примерно в это же время. Хорошо?
Бедняжке Люсиль только и оставалось, что согласно кивнуть. Я подозвал официанта, расплатился, и мы с Люсиль распрощались наилучшими друзьями, одинаково презирающими всех длинноногих красоток мира.
Пройдя несколько шагов, я оглянулся: закусив удила, Люсиль тут же кинулась к ближайшему мясному магазинчику. Можно было побиться об заклад: через пять минут все окрестности будут в курсе, что новый элитный журнал «Весь Париж» начал серию интервью с умницей Люсиль Бонье, всего в жизни добившейся собственным умом. Завтра, скорей всего, моего появления будет ожидать вся улица… Прости меня, Господи!
Вернувшись к своей машине, я перезвонил отцу и в спокойной обстановке пояснил причину своих не совсем обычных ответов на его последний звонок. После этого я в свою очередь выслушал радостный отчет абсолютно счастливого на данный момент Старого Лиса.
Как выяснилось, мой славный «старпер», влюбленный в юную красавицу Лулу, в очередной раз навестил подругу в клинике, выслушал оптимистический отчет медиков и вернулся домой, где в настоящий момент, опередив меня и воспользовавшись дивной погодой, в самом благом расположении духа готовит мясо на террасе, еще он любезно поинтересовался, чего бы я желал на десерт. Я скромно сообщил, что меня устроит абсолютно все, чем угостит меня отец, вкусу которого я полностью доверяю.
Дав отбой, я взглянул на часы и решил, что итоги своего «допроса» девицы Бонье сообщу комиссару завтра, а вот в клинику «Бастет» на всякий пожарный стоит заскочить по дороге – сделать повторную попытку без предупреждения застать там доктора Буасье. Ясно и понятно, что у меня назначена с ним встреча на завтра, в четко определенное время, но застать человека врасплох совсем не то, что встретиться с ним в заранее оговоренное время – особенно, если этот доктор хоть каким-то боком замешан в нечистом дельце.
Благо, что все точки моих сегодняшних визитов находились в одном районе, я буквально через несколько минут подъехал к клинике, словно ласточка, влетел в нее и еще быстрее вылетел: уже знакомая девица у стойки регистрации с ноткой назидания в голосе сообщила мне, что доктор Буасье непременно появится, но не раньше, чем завтра к 10.00 – к назначенному времени. Вот теперь можно было с легким сердцем и чистой совестью возвращаться домой.
