Поднявшись в свою спальню, я подошел к окну. Бархатная тьма ночи, блестящие от дождя деревья и серебряный серп луны в бездне неба… Я смотрел на эту вечную картину, видел свое смутное отражение в стекле, которое внезапно перекрыло лицо Мари – бледное, с грустными светлыми глазами, с легкой…
«Прости меня, Мари, – прошептал я еле слышно. – Наверное, я мог бы тебя спасти, если бы вовремя прислушался, если бы…»
«Если бы любил!» – эти слова вдруг словно прозвучали «за кадром», перебив мой нестройный ход мыслей, и я в одно мгновенье понял, что в том и есть правда: я был очарован Мари – реально красивой девушкой, – но я ее не любил. Любовался, восхищался, желал – но не любил. Любовь дала бы мне силы, мудрость, интуицию, чтобы спасти любимую. Но – на нет и суда и нет.
С этой печальной мыслью я и уснул.Вся последующая неделя превратилась в некий «бумажный» кошмар: с самого утра я выезжал в управление, чтобы оформить свои показания в письменном виде, подписывал море всевозможных протоколов и прочих бумаг, не считая добровольного прочтения протоколов допросов мадам Бишу, которые мне давал прочесть – чисто по дружбе! – славный комиссар Риво.
В перерывах между всей этой рутиной бытия мы с комиссаром спускались в кафе, расположенное по соседству с управлением, и там неторопливо обедали, болтая о чем угодно, только не об этом деле, от которого к тому времени оба успели изрядно утомиться.
Как правило, говорил больше комиссар – до его долгожданной пенсии оставалось чуть больше года, он мечтал о домике в деревне, куда они уедут с мадам Риво и где будут наслаждаться покоем. Сам он собирался рыбачить и разводить кроликов, а мадам Риво, по словам супруга, мечтала выращивать овощи на собственном огородике и на зиму заполнять погреб собственными закрутками и консервами.
Отобедав и испив по чашечке ароматного кофе, мы возвращались в управление, и бесконечная бумажная волокита продолжалась: протоколы, показания, подписи… К концу всего я уже готов был бежать в Москву, в свой домик с петушком на флюгере, закрыв глаза даже на возможное присутствие грозной Веры Буниной в качестве неприятной «нагрузки».
Но, как известно, все когда-нибудь завершается: 20 октября все материалы этого «собачьего» дела были переданы в судебные органы.
– Будем надеяться, мадам Бишу собственной свободой заплатит если не за смерти Мари и Нико, которые она полностью свалила на своего любовника Мориса Буасье, то уж за похищение коллекции, за убийство оного любовника, а также за покушение на убийство, – в последний наш совместный обед подвел итоги комиссар. – Думаю, свою жизнь мадам завершит в тюремных стенах. И мне ее ничуточки не жаль!
Что ж, я тоже не испытывал сочувствия к мадам. Если признаться честно, в те дни мне было жаль лишь самого себя: меня в очередной раз «кинули»! Позвонив чисто наудачу своей «пожизненной» возлюбленной Соне Дижон, находившейся в благословенной Швейцарии, я лишь увеличил свою перманентную депрессию: как оказалось, синеокая красавица на презентации персональной выставки в Монтрё влюбилась в скрипача из местного оркестра, так что скрипку моего сердца совершенно не слышала.
Что делать! Я пожинал плоды собственной глупости: когда-то, в год нашей встречи с Соней, я сам как-то предложил не хранить верность друг другу, а гулять от души все годы юности. Конечно, при этом я имел в первую очередь себя самого, полагая, что быть верной – святой удел всех женщин, но… Но я ошибся – с тех самых пор Соня не устает изменять мне с каждым интересным, на ее взгляд, мужчиной, а я лишь плачу и рыдаю.
