Из тихо скользивших и замиравших на красный свет машин доносилась музыка, разная, как её слушатели. Каждая эта музыка, несмотря на примитивные незатейливые гармонии, силилась что-то выразить. Я хотел отказаться от всего этого навсегда. Я и отказался от всего этого навсегда. И всё это всегда оставалось, было здесь. Это я отсутствовал. Да, он прав: красота эта способна обновлять природу тех, кто ею любуется, ибо она чудодейственна. В нём самом продолжался Бах, которого он ставил для Зоэ.
Для удовольствие, он присел за крайний столик полупустого кафе, попросил вина, сделал медленный, глубокий, как её поцелуй, глоток, и почувствовал, что возбуждение, наконец, оставляет его.
Ладно, как-то я был без неё всю жизнь, два дня – это значительно меньше. Он быстро допил бокал и пошёл домой, собираться в поездку к матери.
Она ехала, как во сне, автоматически расплатилась в такси, взяла билет и успела на свою электричку. Улыбка, которой она не сознавала, не сходила с её лица, пылали скулы и исцелованный рот. И телом, и душой она продолжала быть в доме Доминика, соблазняя и вынуждая его не мочь больше жить без неё. Продолжая чувствовать его руку на своей коже: немного шершавую от постоянной возни с водой и цветами и с исколотыми иголкой подушечками пальцев.
Её одежда, почти полностью сброшенная, как будто она сейчас меняла змеиную узорчатую кожу, соскользнула с потёртого, тоже кожаного дивана. На его чёрной потрескавшейся поверхности с заклёпками её полуголое тело светилось, отражая почти в полной темноте едва долетавший сюда свет паркового фонаря, получались лунные дорожки.
– Хочу натереть тебя мастиками, маслами, душистыми смолами и поставить на самую высокую статуарную треногу. И стояла бы ты там у меня всегда голая, боялась пошевелиться и не могла спрыгнуть без моей помощи.
– Но ты бы мне помогал спрыгивать?
– Только чтобы уложить с собой в постель.
– Ладно.
Ярко освещенная капсула вагона и чернота за стеклом – она летела к сыну, к сестре, точно зная, на что употребит эти два дня до встречи. Конечно, она всех выслушает, все упрёки, все обвинения, всё. Но в понедельник, а скорее всего – ночью в воскресенье, будет в Париже.
Маленькая железнодорожная станция, на которой ей выходить, располагалась в десяти минутах ходьбы от дома Валери, очень удобно. Стоянка короткая: минуту.
Зоэ спрыгнула на перрон: подземный переход между платформами был закрыт, и она оглянулась, где перейти. Её электричка унеслась, тихая ночная станция таинственно поблёскивала: отливали серебром рельсы, провода, натянутые между стойками, сетка ограждения над перилами высокого моста над полотном железной дороги. Она заметила, что металлические пряжки у неё на туфлях тоже серебрятся.
Зоэ стала быстро подниматься на мост, на середине его посмотрела в обе стороны: хотелось втянуть в себя эти серебристые нити, как дорожки кокаина, или покачаться в них, как в волшебной паутине. Какая радость – испытывать радость!
Она сбежала на другой стороне моста на перрон и шагнула к выходу на автомобильную дорогу, когда перед ней встал плотный мужчина с тяжёлым взглядом. Она отпрянула, понимая, что это человек, который уже не тронул её по дороге к Хинчу.
От него пахло, как пахла бабушкина болезнь.
Тяжёлый человек протянул тяжёлую руку и дернул у неё из руки сумочку. Она нелепым движением и не отдала её, и не стала тянуть к себе: пошла за ним, как если бы шла на поводке. Он дёрнул сумку сильнее, но там, на дне, было её алиби! И она перехватила ручки сумочки покрепче.
Она всё ещё была полна веселящего газа счастья, и радость делала её самонадеянной. Поэтому тяжёлому человеку пришлось легко, как струйку дождя, смахнуть её невесомую фигуру под взревевший от ужаса ночной скорый. Он здесь никогда не останавливается.
В почти полной темноте комнаты Доминика на её гладкой коже под его медленной ладонью проявились лунные дорожки, как на морской глади.
И она успевает понять не словами:
– Это была не лунная пудра… это была слюда счастья, Жан-Люк.
И сюда его привело только чудо.
Иначе и быть не могло.
И раз он, так уж вышло, был вором, однажды его поймали.
Его и ещё двоих, друг друга они не знают.
Он видит этот день как сегодня.
Их взяли прямо на кражах, не отступишься, поймали за руку.
И теперь эту руку кладут на тёмный от крови прежних воров спил полешка.
Толпа собралась посмотреть на них. Ему не страшно, ему стыдно.
Впереди толпы дети: это им наука – как хочешь, а чужого не бери.
Он успевает подумать, что останется же вторая рука. Можно ею научиться всё делать, что раньше делал правой…
Правое запястье исчезает.
Слышен крик со-подсудных воров.
Он думает, что всё кончилось, и начинает с облегчением ощущать боль.
Но неожиданно осуществляющие справедливое наказание мужчины берут их левые руки и кладут на мокрые от крови спилы полешек.
Он с ужасом в оцепенении смотрит на свою последнюю руку.
Взмах блестящего широкого лезвия – и левая рука тоже легко отламывается.
Шесть смуглых мужских ладоней лежат в сухой пыли.
Эта пыль и песок вокруг них собираются в тёмные шарики.
Нас отводят в тень и бросают нам тряпки.
