Живя один и получая от этого ни с чем не сравнимое удовольствие, мистер Доминик Хинч наловчился сообщаться с людьми смысловыми блоками, как школьник или студент, которые изучают иностранный язык при помощи «топиков» – подобранных диалогов или монологов на определённую заданную тему, где все говорят положенные по многовековым сценариям коммуницирования банальности.
При помощи этих поведенческих шаблонов он без труда – напротив, с блеском – изображал и тему «эксцентричный владелец цветочного магазина и покупатели», «приветливый хозяин», «добрососедские отношения», «художник-кукольник, покупающий антикварные лоскутки на блошиных рынках» и так далее.
И в точности как эти же студиозусы, стоило вызубренному на иностранном языке диалогу вдруг боязливо ступить чуть в сторону, он умолкал, не в силах сориентироваться, чего от него хотят и почему беседа пошла не так, как должна, как идёт всегда. Вот это было тяжело.
Тем более поражался Доминик состоявшемуся с Зоэ разговору, возможно, даже больше, нежели последовавшим за ним объятиям.
Он ведь почти даже рассказал ей об Объятельнице, своём главном детском, самом страшном кошмаре, благодаря которому и появилась теория экрана. Чтобы ночью не пришла Она, маленький Хинч всегда засыпал, повернувшись лицом к стене: без стены ему было некуда поместить свои видения, которые во множестве он мысленно проецировал на стену, как на экран. Без экрана им некуда было сниться.
Он едва смог удержать Зоэ от секса, не желая торопиться и думать о несобранном багаже и вызванном такси вместо волшебного струящегося тела в его руках. Тоненькая, почти прозрачная, всё та же дождевая струя, как днём, но к этому узкому торсу были прикреплены торжественные круглые груди, совершенством вызвавшие у Доминика немоту. С благоговением, едва касаясь, он держал каждую обеими ладонями, обводя ртом круги от внешних краёв всё ближе к центру, как если бы долго целился в классическую мишень с соском на месте десятки.
По её позвоночнику он будет изучать божественные ноты, как будто удары пальцев по клавишам запечатлелись в кости. Как вынести два дня у матери? Как дождаться возвращения и встречи?.. У него в руках была опытная развратница: каждая последующая её ласка была напоминанием предыдущей, каждая предыдущая – обещанием следующей.
Но лицо Зоэ исказила судорога счастья, изумлённой радости, которой она боялась или не могла поверить, будто сам мистер Хинч снился ей в детском сне, а не сжимал взрослую в объятиях, и как будто происходившее с ней заместительное целование происходить с ней никак не могло. Бессловесной собой она понимала: то, что он ей рассказывает, никто прежде не слышал. Она же сама почему-то воспринимала этого человека гротом, колодцем, неким хранилищем её самой. Хотелось влиться в этот грот, в этот колодец на всю глубину, и растечься во всю ширину, и замереть, быть в нём неподвижной водой. Поместить в него свою бездну.
– Ты успеваешь на последний поезд, если поедешь сейчас.
– Да! Да.
– Пойдём, поймаем тебе такси.
Перед тем как выйти на улицу, он быстро показал ей свой садик: открыл дверь, включил наружный свет. За чёрной оградой в парк высились тёмные громады двухсотлетних деревьев, акварельное марево влаги вокруг редких чугунных фонарей высвечивало тут немного дорожки, там – мокрую пустую скамейку.
Вдруг нарядную после дождя блестящую плитку грациозно перебежала крыса дуэтом со своей тенью. Зоэ вздрогнула и опустила взгляд на сад Доминика: растения под стеклянными колпаками, кусты отяжелевшей гортензии, малюсенький газон и два льва у её ног по бокам каменного крыльца. Капля с ветки каштана, из парка через ограду дружески свесившейся в садик, звонко упала и отскочила от стеклянного колпака.
Всё это было чудом. Абсолютным чудом. И через два дня она будет принадлежать ему.
Они выбрались на улицу, прошли несколько шагов до бульвара, и мистер Хинч быстро поймал такси.
– Поцелуй меня.
– Нет, не буду, вокруг соседи и соседские грязные сексуальные фантазии, – пошутил он, обнимая её.
Она прижала пылающий лоб к его подбородку, желание свело её плечи вместе, и острые мишени укололи его.
– До воскресенья.
– До воскресенья.
Машина уехала, и Доминик, медля, немного прошёлся по бульвару, таращась на редкие поздние парочки, склонившие головы друг к другу. Ночь сделала лица мужчин значительнее, а женщин – красивее.
Окна домов светились, будто на каждом фасаде кто-то раскладывал ими затейливый, сложный пасьянс, который сегодня вечером сошёлся. На некоторых балконах чёрными чёткими силуэтами на фоне освещенных за их спинами дверей молча курили по одному или в паре.
