Просияв от увиденного, Виски нацепил и значок на борт пиджака, и наклеил наклейку рядом, и сделал селфи на фоне растяжки, недовольно поглядывая на мешавшую ему позировать толпу желавших «умереть только от любви», осаждавших волонтёров. Проверил снимок, сделал ещё раз, проверил, кивнул и притянул к себе Беке:
– Давай вместе!
На этом снимке страшно довольный Виски победоносно улыбался в камеру во всю пасть старыми зубами, забыв позировать и скрывать морщины, ведь сейчас с ним было всё, что он так любил: женщина, с которой он спал – и которая целовала его в щёку губами и носом, вытянув профиль, – нарисованный им город и кое-что новенькое: его продукцию расхватывали совершенно бесплатно, и он просто тащился от этого.
Натуральное счастье: шампанского на террасе!
Когда бы знать, что старость, сука, – это вот это вот всё, я бы пил, курил и принимал в разы больше. А теперь да – поздно уже жить быстро, невозможно уже помереть молодым. И зачем я только в 1978 году записался в бассейн.
Лефак совершал ежеутренний ритуал собирания себя по частям: продирал глаза, проверял, на месте ли яйца, а голова? Голова раскалывалась, но ещё торчала где полагается. «После вчерашнего» у него давно превратилось в «здравствуй, новый день», поэтому, где бы он ни обнаруживал себя с утра, жизнь начиналась с 1000 мг аспирина на стакан воды. Это была его утренняя концентрированная молитва и таблетированная благодарность. Он жадно лакал спасительный раствор:
– К утру любая вода, господи, от тебя. – А допив и вытирая рот волосатой тыльной стороной ладони, чувствуя, как энергия сильных пузырьков тушит пульсирующий пожар в мозгах и кишках, веселел и добавлял: – А всё вино, говорят, – вообще ты сам.
Сегодня он проснулся дома, в чуланчике для гостей спал на матрасе какой-то парнишка, в углу в ногах прислонивший свою гитару без чехла. Лефак не помнил, кто это: музыкант! Сколько их было и сколько будет.
Он добрёл до ванной, морщась, едва помочился, от нетерпения гримасничая и проклиная неработающую простату. Увидел в зеркале старую рожу, ещё старее, чем даже ночью. Красные обводы с перманентного перепоя глаз, как у сенбернаров или ньюфов, притом, что мешки сверху и снизу – чисто веки рептилии. Носяра крючком, выросший из такого хорошенького носика в детстве! Если он правильно помнил свои детские фотографии. Поджатая и высохшая верхняя губа под жёлтым от курения краем усов (которые давно пора подстричь) и его нижняя, широкая, узнаваемая губа, к которой прилеплялись сигареты, косяки, горлышки бутылок, края стаканов, женские губы и карикатуры: граффити на улицах, желавшие что-то о нём сообщить, делали его узнаваемым именно благодаря шапкам-гондонам и вот этой широкой ухмылке в короткой бороде.
– Бля-а-а… Рожа моя рожа, на что ты похожа.
В час надо было подтянуться на Републик: на «митинг против казней геев в Париже», что само по себе уже смешно. То есть смерть мальчика ни хуя не смешно, а то, что такое вообще стало возможным здесь – это да.
Через кухню он вернулся в комнату, под грохот старой кофе-машины поставил пластинку, и голос Анны Моффо, исполняющей «Bachianas Brasileiras No. 5» Вила-Лобоса, сделал отчётливым и бренным каждый предмет в засранной, набитой хламом, переполненными пепельницами и пустыми бутылками гостиной Лефака, по периметру и так безжалостно уменьшенной на полметра во имя хранения на полках от пола и до потолка коллекции винила.
Он влез в неизменные пятьсот первые. Непонятно, как и за счёт чего живут и жизни радуются старики? Он этого не постигал. Если бы не музыка и бухло, он бы давно, скорее всего… Ладно, не будем о грустном. Просто он всегда ставил эту пластинку, когда с жесточайшего бодуна утром по каким-то причинам невозможно было опохмелиться сразу.
В проёме появился заспанный музыкант с крохотной подружкой в длинной футболке. Её даже не было видно на матрасе.
– Кофе? – спросил он и показал, где взять. – Кто ж ты тут такая малюсенькая?
– Это эта… как тебя? – парень прижал к себе возмущённо отпрянувшую крошку и засмеялся. – Это Жени, моя девушка.
– Ну хорошо, хорошо. – Из роли доброго дедуси Лефак выходить не торопился. – Напомнила мне, как я одну свою тёлочку ревнивую ревновать отучал.
– Да? А зачем? Ревность – это прикольно, нет?
– Ага, прикольно – ровно до того момента, пока тебе в бедро нож не засаживают, или вилку, сука, в глаз, или под машину твою не бросаются. – Его передернуло. – Бр-р-р, как вспомню, так блевать тянет. Короче, я ей сказал, что у меня роман с маленькой леди, с лилипуткой, то есть.
– А на самом деле? – заинтересовалась Жени, ставя три кружки кофе на стол.
– Вот она мне тоже не поверила. Пришлось встать однажды на карачки и поцеловать напольное зеркало на высоте семьдесят сантиметров. Помадой.
Парнишка расхохотался, девочка притормаживала, но и до неё дошла картинка.
– И она поверила?
– А то. Ух, что она мне устроила! Всю ночь доказывала, что лучше неё не бывает.
