Он курил, вспоминал эту Линду, подрезавшую тогда его наличку и испарившуюся, как «снежок»: словно кто её вдохнул, и она исчезла. Бывают такие женщины – как наркотик. А бывают как стиральный порошок.
Ну, стиральный порошок иногда тоже бывает весьма кстати.
– Так. Вы как – со мной?
– А ты куда?
– На гейские поминки всем Парижем. Мы ж типа кино снимаем: сколько великих геев пело и играло, сам подумай.
Особенно если считать с момента изобретения музыкальных инструментов.
– О, мы «ин».
– Погнали.
Топтались у сцены, что-то подсняли, Лефак со слезящимися на ветру глазами внимательно слушал ораторов, не снимая наушников с музыкой. Девочки, четвёрка из «XXI», пришли за компанию, и вот для поддержания разговора с ними он периодически вынимал наушник из правого уха.
Но когда протестовать против казней геев появилась мощная колонна гомофобов, Лефак первым увидел их и с недрогнувшей рожей повернул подбородок Адаба в сторону вливающейся толпы:
– Вот что снимать надо.
Тот, витиевато восхитившись в непристойных выражениях, подсадил к себе на плечи Жени, маленькую подружку паренька с гитарой, и всучил ей в руки планшет:
– Просто держи ровно, я тебя сам поворачивать буду!
И Жени, которую высокий продюсер поворачивал, как камеру, сняла с высоты восхитительное зрелище: переполненную площадь прежде непримиримых врагов, примирившихся друг с другом, едва только теоретическая теологическая дискуссия перешла к практическим жертвоприношениям.
Когда на сцену вывели мать выгнанного из дома подростка, не только киношники, но и все четыре девицы достали телефоны и сняли взволнованную речь на видео. Но из всей их большой компании «ЖАН ГДЕ ТЫ!» кричали вместе с площадью только маленькая Жени и её парень, и, сутулясь, кивнув Лефаку, они растворились в толпе с парочкой новых знакомых в растафарианских беретах, как в дверь, постучавших в висевшую на спине гитару.
В клуб решили пойти тоже все вместе – выпить.
Там играла музыка, на входе и в гримерках горел свет, кто-то репетировал, было совсем не поздно и до прихода вечерней воскресной публики ещё оставалось часа три-четыре. Фло отошла поздороваться и перекинуться парой слов с совсем юным парнишкой, и Рошель крикнула ей: мой телефон у тебя!
Киношники что-то обсуждали между собой, склонив головы к одному монитору, нахохлившийся Лефак не вникал. Но когда все уселись за столик у него за вертушками, и Од с Уной принесли по его просьбе пиво с персональной лефаковской полки клубного холодильника, какие-то чипсы и бутылку красного, он сделал несколько глотков и воззрился на Адаба:
– Старик, есть вопрос, только без обид.
– Вот, – отставил тот бутылочку пива. – С этого «только без обид» обычно самый махач и начинается.
Все засмеялись.
– Говори.
Лефак уселся поудобнее, заложил ногу на ногу в безумных узконосых «казаках» и изрёк:
– Объясни мне: вот после каждой заварухи с террористами начинается одно и то же.
– Что же именно ты имеешь в виду?
– Известно что: типа исламофобы наезжают типа на ислам, мусульмане про религию добра втирают, самым популярным на некоторое время становится риторический вопрос: «Снова „религия добра“ постаралась?»
– И?
– Ну вот объясни мне, чего вы ждёте-то.
– Мы – мусульмане?
– Да, вы, мусульмане. Хорошая, добрая часть религии добра.
– А что мы, по-твоему, должны сделать?
– Ну как. – Лефак отставил бутылку. – Нахуя нам-то объяснять, что ислам – религия добра? Нам это по барабану.
Объясните это козлам, которые от вашего имени людей взрывают, режут, вешают, чего только не!
– И как мы должны это сделать?
– Не знаю. Отрубить им правые руки нахуй: у вас же за воровство правые – того? Ну во-о-от: отрубите, в глотки этим мудням лапы их парнокопытные засуньте, на лбах напишите арабской вязью: «ИСЛАМ – РЕЛИГИЯ ДОБРА», а кто эту доброту у него уворует, тому мы, добрые мусульмане, всё по закону о воровстве поотрубаем нахрен. Почему так нельзя сделать? Вернее, кто за вас должен это сделать?
Адаб, в очень дорогом костюме, двухсотъевровых ботинках, с маникюром и парфюмом от модного дома, длинными пальцами задумчиво играл горлышком пивной бутылочки и из-под полуопущенных блестящих век смотрел на старика.
– М-м-м-м? – поощрил его Лефак.
Все молчали. Девушки нервно поёрзали, и Лефак ласково обвёл четвёрку взглядом:
– Красотки! В мире вокруг нас миллион вещей, чтобы волноваться, но это пиво и орешки не из их числа. Хелп ёселф.
Уна снова отправилась за пивом. Мужчины проводили глазами стройные ноги в чулках с рисунками татуировок.
Адаб сделал глоточек и сказал:
– Расскажу тебе типа притчу.
– Валяй. – Его визави закурил.
Выбритая голова Адаба, его тёмная кожа в тёмном кожаном кресле, чёрный костюм в полутьме танцевального зала создавали инфернальное впечатление. Но он широко улыбнулся и весело начал:
– Однажды у фермера заболела лошадь, и он позвонил ветеринару. Ветеринар приехал, осмотрел лошадь, всё понял и, уезжая, сказал:
– Вот рецепт, давайте ей три дня, если кобыла за три дня лечения не встанет, её придется пристрелить, чтобы она не заразила остальных животных.
Фермер купил назначенное лекарство и стал давать лошади.
