Парень, одетый в широкие белые штаны, небрежно подвернутые до середины икр – получаются очень длинные шорты, – и тесную, как с младшего брата, белую футболку, золотист от загара. Эта одежда может быть из летней коллекции японского дизайнера, а может оказаться какой-нибудь эко-коноплей с тропического пляжа, откуда он сейчас прилетел и теперь с восторгом рассказывает своему зажатому серьёзному спутнику, как каждое утро его будила колибри, представляешь, прямо влетала с балкона в распахнутую дверь, прямо с ветвей высоченного такого дерева, сплошь покрытого розовыми такими нежными цветами-щёточками! Невероятно!
Выгоревшие волоски у него на коже блестят на солнце в окне вагона. Тёмно-рыжие, очень густые волосы пострижены так, что всякий раз, когда он, якобы в смущении или задумчивости, якобы грубо пятернёй причёсывает их вверх, они опускаются точно на место, как бронзовый лавровый венок, отдельными длинными листьями, окружающими его капризное, волевое, очень подвижное лицо. Ага, конечно, думает его спутник, – колибри тебя будила, не калибр. Охотно верю… Если бы он глупо и заведомо проигрышно не взялся играть с ним, сейчас бы просто сел напротив и пялился на это совершенство, на эти блики солнечных лучей вместо волос на коже рук и ног, на его рот, на этот венок. Но он ещё не сдался и потому, едва удерживаясь, изображает благосклонную прохладную отстранённость.
А напрасно.
Иначе он бы увидел, как внезапно это рельефное лицо, с его годами отрепетированными ужимками и рисунком любой эмоции искажается и светло-ореховые глаза темнеют.
В городе проходит какой-то фестиваль поэзии, и почти во всех вагонах РЕРа и метро, в торцах, вверху, почти под потолком, расклеены постеры со стихами на английском и французском языках.
Есть стихотворение с наивным тоненьким рисунком и в их вагоне, и сейчас он его читает:
Подпись гласит: Руми, персидский поэт.
И абрикосовый Реми, утратив всякую светскость и самообладание, хватает с ручки своего чемодана на колёсах мятую белую ветровку и прячет лицо в ней.
– Что в моей жизни зовёт меня, когда утих дневной шум, встречи закончились и дела отложены в сторону? И только дикий ирис цветет себе сам, один, где-то в тёмном лесу? Что тогда всё ещё тянет и тянет мою душу? А как ты думаешь? Только ты, ты… ты всегда!., цветёшь отдельно и сам по себе, в тёмном лесу меня.
И его ничего не понимающий спутник испуганно хватает Реми за руку, на которой, сжимающей прижатый к лицу ком куртки, он видит серебряный браслет, обычный педовский пазл: «His only. Adel» и две какие-то даты.
В последней декаде октября в Париже устанавливается та зыбкая прозрачная погода, когда солнце и дождь словно бы вежливо и с обиняками долго уступают друг другу право первым выйти в небо над городом, вежливо препираются: проходите-проходите! нет, только после Вас! – и в итоге часто сталкиваются нос к носу. То дождь, то солнце, то вместе, то поврозь, то радуги, то ветер – и каждый лист на каждом дереве волнуется, трепеща, поворачиваясь во все стороны то лицом, то изнанкой, выглядывая: пора лететь? или ещё можно побыть на родном платане? И всё бликует.
Каждый солнечный октябрьский денёк на вес золота: цвета розового пепла, старинный центр Парижа весь пронизан солнечными кракелюрами, и глаз от него не отвести.
Мистер Хинч, ближе к вечеру тоже выбравшийся в октябрьский парк, уселся на ближайшей к его дворику за оградой скамейке и, очень вдохновленный своими приготовлениями, стал ждать.
Почти всю неделю до этой субботы он, вернувшись из «La Fleur Mystique», занимался подготовкой к воплощению своего проекта и сейчас, блаженно вытянув ноги перед собой, оглядывал парк не без удовольствия собственника.
Народу было уже меньше, чем в полдень, но ещё достаточно. Понемногу парк прозрачнел – купы деревьев редели, и видно было далеко вперёд и в стороны. Компании, проведшие вместе несколько часов, потихоньку сворачивали скатерти и собирали тарелки и утварь. Разомлевшие после пива папаши рядами не хуже псевдоантичных колонн за их спинами возвышались над буколически чудесными жёнушками, возившимися в траве с корзинками и салфетками. Дети носились сами по себе, мигрируя из угла в угол своего паркового пространства: чтобы видно было родителей.
Хорошо!
Мимо мистера Хинча проносились маниакальные парижские бегуны и бегуньи, а также медленно проходили прописанное реабилитологом количество шагов «или даже кружок» глубокие старики или люди после тяжёлых состояний: бледные, ещё слабые, благодарные каждой новой, добавочной минуте и плечу или локтю, на который опирались.
