Дано: при рождении младенец состоит из более чем 300 хрящиков, мягких и эластичных, которые с ростом, к завершению полового созревания, становятся двумястами шестью костями взрослого скелета. Вот, собственно, он и тщился понять исчезновение (300 – 206 =) порядка сотни хрящей, не видимых на детской рентгенограмме, даже когда они есть, и выразить её в каком-то растущем преображающемся материале…
Но пока ничего более подходящего, чем вовсе неподходящая идиотская маршмэллоу или мармеладные прозрачно-резиновые мишки, ха-ха-ха, он так и не придумал.
С возмущением мистер Хинч ознакомился с грубыми результатами надругательства над умершими, где несчастные трупы одиноких, по всей видимости, людей теперь по прихоти сумасшедшего некроманта с деньжатами играли за столами в преферанс и занимались сексом, и пока несчастный, спасавший умерших девочек от окончательного исчезновения и вечной смерти, сидел в тюремной психбольнице, на выставки этого трупного гения ходила публика.
Заглянул мистер Хинч и в музей натуральной истории Спекола, взглянуть на восковые анатомические фигуры человека, достоверные, как параличные расслабленные у евангельский купели, не могущие встать и уйти.
Но безжалостно отверг все эти варианты: все они были о смерти, а значит, и близко не были к тому, чего искал он. А обнаружив, что старик в рёберных латах на рисунках да Винчи из «Анатомической рукописи» один в один похож на статую святого Варфоломея в Дуомском соборе, он отложил свои изыскания путём анатомии и решил подождать, сам не зная чего.
Мистер Хинч больше бы хотел себе представлять, как если Нотр-Дам-де-Пари выросла бы из младенца-церкви, а тот – из фасолины. А он бы сидел на коленках рядом, закрывал от ветра и дождя руками и всем собой, и наблюдал, затаив дыхание, как двенадцать пар мягких невидимых хрящиков – будущих огромных сложночастных рёбер аркбутанов всем известного собора – вырастают в самих себя.
В голову, сжимаемую от бессонницы в жару хуже, чем высыхающую на пекле головку мака, со всеми дребезжащими в ней мелкими чёрными семенами вместо мыслей, совсем не приходило ничего толкового… Жить можно было только по ночам. Облокотиться о каменного льва и полуприлечь на прохладные мраморные ступени крыльца в садик, и слушать, как в ресторанах и окнах домов вокруг позвякивают столовые приборы, тарелки и раздаются звуки откупориваемых простым штопором винных бутылок, внезапный женский смех и неожиданно совсем тихо, почти неслышно, словно вода по трубам, прокатится мимо велосипед.
В один из таких плавких дней, отчитав поникшие цветы, выступившие из тени козырька на прямое солнце тротуара, хотя он им запретил, мистер Хинч вернулся вечером домой совершенно без сил, не без сарказма изумляясь влюблённым, которые продолжали влюбляться и дарить своим возлюбленным эротичные букеты, и юбилярам весьма преклонных лет, продолжающим пьянствовать и объедаться на своих многолюдных торжествах – и танцевать! – но особенно негодуя на «дорогих усопших» и их скорбящих. Ну неужели невозможно, учитывая неслыханную температуру, как-то отложить и это несвоевременное умирание, и возлежание в пухлой синтетике гробов, и это хождение туда-сюда во всём чёрном, и не заставлять его, мистера Хинча, собирать поистине фантасмагорические в такие погоды траурные композиции. Такое вот у него было английское чувство чёрного юмора, да-с.
Он допил второй бокал спокойного белого вина, с наслаждением закидывая в рот кубики льда и катая их вместе с вином по зеву. Парк за оградой с включенными на ночь автоматическими системами дождевания и кругового полива, которые и сами похожи на цветы или павлинов из прозрачных струй воды, словно бы потихоньку проступал из знойного марева, из благодарности исходя безумными ароматами.
Вдруг страстно взлепетала какая-то птица.
И мистер Хинч решился: калитке – быть.
Но настал следующий день, когда уже и сам Париж казался просто нашпигованным людьми блюдом, засунутым в духовку. Мистер Хинч, измученный после полного дня работы, с пяти утра на Переферик и до раскалённого вечера, когда каждое здание по пути домой словно бы было больным с высокой температурой и излучало жар, на полусогнутых, в прилипшей к потному телу одеждой, ввалился в родное марево. План был такой: душ, холодный душ. Ледяной.
Но сначала он сорвал с себя невыносимые влажные шмотки, переступил через них и занялся приготовлением
С бокалом, прихватив с собой и тяжёленький кувшинчик, он прошёл вглубь гостиной и рухнул за обеденный стол. Охлаждающе поблескивали стёкла «кабинетов» для диковинок, и большие шкафы-витрины, и забранные стеклом картины, и напольное старинное зеркало напротив двери в сад. За окнами потихоньку сгущались сумерки.
Определённо радовало, что посреди всех этих льдистых, хрустальных поблёскиваний полированного стекла он и сам, получалось, вроде как в бокале или аквариуме. Прекрасно, но недостаточно.
