И голос, неузнаваемый, как будто откуда-то из-под многометровой толщи воды, со дна океана, отозвался не словом, не смыслом, а заглушённым движением звука:
– …д…а.
– Какой ты молодец! Милый мой, мой любимый, чувствуешь мою руку? – Она сжала и потрясла его ладонь, ближнюю к стене. – Тут стена, совсем рядом. Попробуй опереться немножко на неё, я тут, я никуда не ухожу, чуть-чуть.
И, как если бы её голос тоже преодолевал эти метры и толщи воды, пытаясь достичь дна, слова не сразу дошли до глубины, на которой он находился. В отчаянии она думала: он не понял, что она ему говорит. И судорожно прикидывала, как им упасть, чтобы не поранить недавно прооперированную голову.
Но – о чудо – Антуан нашарил ладонью дверь туалета; она поняла это, потому что смогла вздохнуть, и, продолжая опираться на неё, он перевалил основной вес тела на стену. Теперь она могла привалиться к нему.
Так они и стояли, дрожа от напряжения, едва дыша, слившись в одного раненого. Опирались на стены своего дома и друг на друга, пока он окончательно не вернулся в сознание, и они смогли потихонечку дойти до постели.
С этой ночи всё стало происходить стремительно, начала приезжать паллиативная «скорая помощь», и через месяц Антуан умер. Последние две недели он не говорил, не ел и не спал. Он только смотрел, не отрываясь, не моргая, на Анн, один глаз у него стал огромным, и этот глаз неотрывно любил её. Она не могла отвести взгляд, никуда не ходила, тоже почти не ела и почти не спала. Сестра, приезжавшая из хосписа для процедур и медицинских манипуляций, с сочувствием сказала ей:
– Он вас не видит, это ступор. Поспите.
Когда служба помощи уезжала, она опускалась на коленки или усаживалась на пол с его стороны кровати, устанавливала его безвольную горячую руку на локоть и в раскрытую ладонь клала свой подбородок или щёку. Рука держалась в этом распоре, и ничто больше не мешало им наглядеться друг на друга.
И только так она могла немного подремать: с открытыми глазами, у него в руке.
Совсем последние три дня они провели в реанимации. Анн прилетала домой, только чтобы покормить попугая и поменять ему воду. Лью при виде её начинал бесноваться, биться в клетке: залюбленная птичка, он не понимал перемены своей участи, почему по многу часов его оставляют совершенно одного в зловеще тихом доме? Но ей было не до него.
Она похоронила Антуана в полнейшей невменяемости: от горя, от утраты, от многих дней без сна, от того, что они оказались совсем одни и разделить всё это было не с кем. Но главное, теперь не осталось и его!
Толстенький священник, когда она предложила ему поехать на поминки, извинился и сослался на вечернюю службу.
После краткого прощания в ближайшем к их дому брассери друзья Антуана по петанку, кажется, пошли играть в петанк. Она посмотрела в их стариковские спины с залихватскими шарфиками и направилась домой.
Пахло болезнью, затхлым воздухом, нечищеной клеткой. Она распахнула окно в спальне и плотно закрыла дверь, чтобы выпустить попугая. Открыла ему клетку и без сил села у стола. Посмотрела на тёмную амальгаму зеркала, где когда-то они любили писать друг другу дурацкие записки её помадой – там ничего не было.
Слёзы полились с такой силой, что она не успевала за ними рыдать. Задыхаясь, она выплакивала слёзы за весь страшный год его болезни, когда плакать, тем более в голос, было нельзя. Теперь, с заложенным носом, с какой-то раскалённой спицей боли в глазу и черепе, она рыдала и выла, схватив и прижав к себе подушку с кресла. Мой дорогой, мой дорогой!
– Стой! – вдруг услышала она и замерла. – Я люблю тебя! Дай поцелую!
В панике, не переставая рыдать, она зашарила глазами по комнате: под потолком, на клетке, в клетке, на книжном шкафу – попугая нигде не было.
– Стой! Дай поцелую? Я люблю тебя!
Анн скосила глаза и увидела, что Лью Третий деловито широко перешагивает со спинки кресла к ней на плечо. Чтобы не напугать и не сдуть его своими рыданиями, она затаила дыхание. Он бочком, перебирая щекотные лапки, поднялся к её лицу.
– Люблю тебя…
И она, утерев сопли, впервые сама совершила ритуальное почёсывание подставленной склонённой апельсиново-розовой головы кончиком своего носа: в точности как Антуан.
Частенько само по себе нездоровое желание во что бы то ни стало «закрыть гештальт» может привести к тому, что вместо крохотной ранки, на которую человек дул, как на обожжённый с пылу с жару оладушком пальчик младенца, вдруг разверзается бездна с полыхающим снизу огнём.
Третья и последняя охота мистера Хинча тоже не удалась.
Он с радостью принял редкое приглашение сокурсника на длинные выходные, и большой компанией на трёх машинах они отправились в благословенную майскую провинцию, сливочно-белую, кудрявую и душистую из-за повсеместно стекающей с холмов и откосов цветущей белой акации.
