Старинный дом-замок, в Средние века венчавший крепостные ворота в городок и поэтому вознесенный не только природным ландшафтом, но и каменной стеной на высоту около семи метров, превратил пребывание в нём студента Доминика Хинча в блаженство: весь вечер пятницы он бродил по исполненным вкуса и ума интерьерам бесчисленных комнат и предавался мечтам. В них он владел похожим пространством, по утрам пил кофе на серой, высеребренной дождями и ветрами дощатой террасе, с лесенками ввысь к солнцу, бликующему тут же, рядом, в верхушках старых деревьев и в ярко-бирюзовой воде шумной реки внизу. Нежные усики винограда цеплялись бы за ограждение, и тянущийся снизу припудренный черноствольный бамбук рябил бы узкими листиками, как косяк рыбок, проплывающих в воздухе у ног.
Доминик обходил затейливые перепады высот и фактур галерей, соединявших все выходы из дома в окантовку узкого садика с как раз расцветшими и источавшими убийственный аромат мандариновыми деревцами. Тёмная лесенка скакала вплоть до ажурного чугунного мостика, переброшенного над улочкой внизу, как тире между домом и садом.
Давно одеревеневшие плети старых кустовых роз навязчиво дополняли собой вертикали и горизонтали чугунного литья и выкидывали готовые зацвести гроздья мелких бутонов – ждали ближайшего дождя. Железные листы мостика перепрыгивали на высоту древних каменных ступеней, перед которыми расстилался уже собственно сад, ровный прямоугольник идеально ухоженной земли с огромными плодовыми деревьями, долгоцветущими многолетниками и огородом, словно вышитым на ровном бархате газона с южной стороны. Кроме яблонь, хурмы и груши «Кюре», здесь же раскинули ветви недавно отцветшая магнолия и грецкий орех, несколько низкорослых пальм привносили в этот разумный французский порядок ноту английского безумия, как пышный зелёный плюмаж, надетый к идеально строгому костюму.
С трёх сторон закрытый древними каменными стенами, сад исправно и изо всех своих сил цветет и плодоносит, и мистер Хинч в самом от ветра укромном уголке уже воображал, как разбивает грядки, аккуратные, геометрические, как орнаменты эпохи ар-деко, по выкройке классического регулярного французского огорода, который он перевел на кальку из каталога «Les fleurs de jardin et les plantes» за 1926 год. Здесь будет замечательно ужинать вечером! Запахи мяты, эстрагона, пастернака, лука и аниса, мягкий багет, мягкий сыр, мягкое красное вино…
Далеко, на километры вперёд, расстилается долина, вмещающая в себя весь его мир: крыши домиков с каминными трубами и дымами, бессонная река, отстранённые дальние горы, набухающие сады, ночные леса, небеса, мысли… Темнота загущает ночь, как пектин – варенье.
Мечты обволакивали Доминика, словно опьянение, однако подошло утро субботы, и настала пора выдвигаться на охоту.
Их весьма поддатую студенческую компанию – едва ли не с недопитыми бокалами в руках – отвёз в лес, принадлежавший семье пригласившего всех сокурсника, местный охотник на бывалом микроавтобусе. На месте, к которому надо было ещё с километр брести через полуголое поле, их ждали несколько человек, много взрослее.
И эти взрослые мужчины, одетые с необходимой обстоятельностью и достоверностью, ждали от столичных гостей восторгов и одобрения, ибо здесь они устроили своё Место Силы.
Было ясно, что в это по-детски бесхитростное и корявое – из подручных средств каждого, оставшихся одного-другого бревна, десятка досок, коряг и веток, – на живую собранное подобие Вавилонской башни в три этажа эти сельскохозяйственные мужчины вложили душу. Крепилось великолепие, прибиваемое прямо к стволам, вокруг двух могучих дубов, песочная кора которых дробилась ромбами, а корни расходились далеко вокруг и переплетались между собой.
Конструкция могла бы напоминать детские домики на деревьях, если бы на третьем и последнем уровне не были ровно опилены ветви крон и эта тщательно выровненная площадка не была бы покрыта плоскими поверхностями – старыми дверями, подогнанной одна к другой половой доской и подобными просторными площадками.
Охотились на витютня.
Чуть в стороне стояли в траве грубо сколоченные фанерные ящики, небольшие, на одну птицу, с поверху прибитыми кусками толстой чёрной резины вместо дверец. В некоторых даже были выпилены оконца, забранные проволочной сеткой.
В этих домиках жили подсадные витютни, с подрезанными крыльями. Во время охоты их вынимали из фанерных коробок и надевали на отливающие сиреневым и розовым сиянием головки глухие железные колпачки, полностью закрывая птице бледно-жёлтые глаза, что делало её окончательно беспомощной, и птица тревожно ворковала, будто любовно.
На колпачках были грубо нарисованы глаза в ресницах, как в нескладных порнографических рисунках где-нибудь в школьном туалете или в туннеле заброшенного перехода: чёрным обведенные глаза с тенями синей краской, синий кружок глаза с точкой зрачка.
