Этих птиц, начинавших призывно и жалобно гулить, поднимали на ровные верхние площадки и выпускали топтаться по ним. Если дело было поздней осенью или зимой, на изморози оставались многометровые маршруты из следов похожих на стрелки тёплых красных лапок. Железные колпачки поблескивали на солнце, как солдатские каски, абсурдно синели порнографические нарисованные глаза.
На любовный призыв – приди, прилети, спаси, овладей, забери, только твоя, никто кроме тебя, люблю-люблю, возьми меня отсюда! – со всей округи и дальше, за много километров заслышав сладостное «хочу», слетались глупые толстые витютни, молодцевато осеняя себя при посадке расправленными во всей красе опахалами собственных крыл с поперечными белыми полосками.
По ним палили на подлёте: когда речь шла о еде – аккуратно, соблюдая очередность выстрелов, а когда баловались по пьяному делу, выстрелы, встречаясь в пушистом комке перьев, превращали его в салют.
В этот раз речь о еде не шла.
Гостеприимные хозяева разъяснили гостям принципы охоты и, продемонстрировав пару выстрелов, сначала пригласили к столу. Доминик вызвался помочь отнести пока подсадных обратно, и безропотно севшие в его ладони с растопыренными пальцами четыре птицы в касках недвижимо, как груди какой-то замершей мифологической полуженщины-полуптицы, тяжело прильнули к нему. Спускаясь по неверным ступенькам расшатанной лестницы, он только слышал, как в них сильно стучат сердца.
Они с ещё одним месье рассовали птиц по домикам, Хинч спросил – а как же колпачки? Но мужчина отмахнулся: мол, да ладно, потом сниму!
Внизу на траве под дубами с конструкцией была расстелена скатерть, две немолодые женщины молча расставляли снедь и бутылки, на костерке рядом источали умопомрачительные запахи горячие бутерброды с копчёной грудинкой, сыром и черносливом. Мужчины с жизнерадостным звуком винтового штопора откупоривали бессчётные бутылки вина. Студенты, плавно перетекшие из вчерашней домашней пьянки в сегодняшнюю лесную, радостно набросились на горячие бутерброды и закуски.
Скоро все стали очень пьяны.
Круглолицая девушка с длинными волнистыми волосами – во многом из-за неё не любящий поездки в незнакомые места и ночёвки не дома юный Доминик Хинч принял это приглашение – тоже опьянела и хохотала громким призывным смехом, но призывала она не его:
Мрачно наблюдая за стремительно развивавшимся перед ним пасторальным пикантным сюжетом и глотая вино, Доминик прикидывал, как бы ему убраться отсюда в Париж, домой, уже сегодня? Может, прямо сейчас? Сию секунду?
С пьяной решимостью он крутил головой, и внезапно один из местных действительно осклабился, достал сигареты и поманил его к себе. Доминик, треща сучьями, поднялся с травы и шагнул в его сторону.
Едва не наступив на домик с молчащей внутри птицей, перескочив его и чуть не упав, Хинч поискал глазами своего местного, но наткнулся взглядом на сокурсника, с которым две недели назад они выступали перед всем потоком с совместно написанным докладом «Резной адитон (алтарь) позднеантичного храма Баал-Шамина в Пальмире». Сейчас его соавтор поднимался с покрывала и лежащей на нём с раскинутыми ногами совершенно голой женщиной и сосредоточенно застёгивался.
Всё предшествовавшее оказалось прелюдией к этому скотскому сношению, это и было точкой сборки их Места Силы: разверстое посреди бесконечной травы и старинного леса крошечное лоно, в которое, как в один на всех на столе соусник, каждый желающий мог опустить свой прибор.
Отвращение и возбуждение одновременно прошили Доминика. С перекошенным лицом он оглянулся назад, в невнятной надежде: то ли чтобы девушка, из-за которой он оказался здесь, отозвала бы его, то ли чтобы застукала.
И, быстро расстегнув брюки, он упал на колени и грубо вздёрнул ноги проститутки, стараясь никак больше не соприкасаться с ней: только член – дырка.
Но шлюха знала своё дело: и когда её влагалище, как на гобое, принялось исполнять на его члене просто-таки какой-то концерт, он на миг утратил саму возможность даже вдохнуть, словно парализованный совершенно новыми чувствами. Их поразительная сила и то, что эта женщина полностью владела им, а не наоборот, лишила его всякого сопротивления, и он упал на неё сверху всем телом, сжимая прохладные мягкие груди.
На её отстранённом грубоватом лице с крупными чертами блуждала довольная улыбка, и, эякулируя, он с ужасом увидел, что светлые круглые глаза, жирно обведённые чёрным карандашом, со слипшимися от туши ресницами, с накрашенными синими тенями веками – совершенно глупые, пустые, плоские, порнографические: точь-в-точь такие, как нарисованы на железных колпачках подсадных птиц!
Он мычал от отвращения, многократно умноженного наслаждением, а в сумме это дало мистеру Хинчу отныне и навсегда отрицательное отношение к сексу.
