Мадам Виго прожила в своем районе без малого сорок лет, он неоднократно менялся у неё на глазах – архитектурно, социально, этнически. Незыблемыми доминантами, помимо мощения узких улочек и неприкосновенных жилых домов, оставались как раз вечные ценности: любимая кондитерская, где хозяйка, которую мадам Виго помнила девочкой, вместе с мужем открывшей маленькое сладкое дело, теперь двигалась, опираясь на прилавок, если выходила поздороваться с давними посетителями, а крутились вокруг уже внучки; да старинный скверик, где толстели стволы деревьев позапрошлого века и менялись наряды и цвет кожи нянек, выгуливающих здесь окрестных детей; да субботний рынок, отличающийся от прежних только тем, что, как в шестидесятые истово выискивали помидоры поровнее, так теперь истово выискивают помидоры покривее, ибо – «био».
Без лишней надобности она давно не отправлялась далеко от дома: всё было в доступной и удобной её возрасту и состоянию близости, а свиданий ей давно никто не назначал. Выбраться ещё куда-то из её девятого района могло подвигнуть мадам Виго лишь что-то, чего у неё под боком действительно не было.
И такой страстью у неё был сетевой магазин, умно сочетавший в себе все надобности среднестатистического горожанина: раз или два в год мадам Виго отправлялась туда за спокойной респектабельной одеждой за разумные средства, ну и попутно, конечно, с любопытством изучала становящиеся всё более космическими приспособления для дома.
И вожделенный писчебумажный отдел.
Всю жизнь, с детства, она обожала канцелярские принадлежности, все эти блокноты, тетради, ручки и карандаши. И каждый раз, забредая в отдел под предлогом купить пачку конвертов для писем, мадам Виго сомнамбулически замирала напротив стендов с блокнотами, от карне и даже ещё меньших крохотных книжечек до крупноформатных альбомов в клетку, сетку или полоску.
Без шуток: это серьёзный вопрос. Бумага: белая? кремоватая? глянцевая? матовая? тоненькая? плотная? Должны ли чернила гелевой ручки скользить по ней или несколько впитываться в неё? Это всё очень важно, когда выбираешь блокнот для записей дел, телефонов, визитов к врачам, гостей, бухгалтерии, трат, лекарств, времени эфира кандидатов в президенты этой бедной страны, дней рождения, когда надо позвонить и поздравить редеющих ровесников, состав прописанного ветеринаром нового корма для Лью Третьего с учётом его облысения, – в общем, для записи целого года своей жизни. Ведь когда тебе семьдесят с лишним лет, этот год совершенно логически и без каких-либо уже трагедий может оказаться последним.
Так. Кремоватая, матовая, тоненькая, чтобы чернила немного впитывались…
– Прошу прощения, мадам…
Огромный старик в светлом летнем плаще пытался увернуться от столкновения с ней и со стеллажами, между которыми едва не застрял, и она посмотрела на него снизу вверх, отступая. Он кривовато благодарно улыбнулся, огибая её, и выровнял шаг. Глаз как у слона: три века сверху, три века снизу… Все лицо и даже лысина в морщинах. Такими бывают старые деревянные доски, на которых давно готовят: живого места нет от следов ножей. Тёмный слоновий глаз мерцает из следов и отметин времени.
Господи.
Тёмный слоновий глаз.
Круглый слоновий глазик, глубоко запрятанный в складки смолоду тяжёлых и обильных век! Всегда на её памяти светившийся застенчивостью и добротой… Но? Вдруг это не он?
Мадам Виго оставила блокнот и шагнула за стариком. Вон он, идёт потихонечку к кассам, переставляя ножищи в чёрных ботинках. Она метнулась обратно, схватила блокнот и быстро почти пробежала весь магазин, чтобы оказаться в очереди прямо за ним.
Да, рост почти его. Если учесть, что они состарились… Ну да, она по-прежнему едва достает ему до груди. Толстые уши. Толстые уши в седых волосах. Невероятно. Боже мой. Я его узнала, а он меня – совсем нет! Может быть, уже и не надо теперь окликать его? Зачем?
И она шёпотом сказала в промокательную ткань белого плаща перед ней:
– Маню?..
Громадина медленно развернулась, и слоновьи глазки глянули на неё. Она смотрела снизу вверх, теперь уже не отступаясь, и только по тому, как расплывалось его лицо, поняла, что её глаза наполняются слезами.
Вдруг, как от сильной боли, он зажмурился, и смущённая улыбка толстых губ словно бы извинялась за него. Он меня не помнит. Надо сказать, что я обозналась.
– Это ты, – сказал Маню. – Милая моя, это ты!
Какая-то мелкая вещичка, упакованная в мягкий пластик, выпала у него из руки, мадам Виго тоже положила на стол у кассы ненужный блокнот, и объятие, которое должно было скрепить их союз более полувека назад, наконец было заключено.
Домохозяйки в очереди, кассирши и охранники – все свидетели происходящего с умилением наблюдали эту картину: большой старик, наклонившийся, чтобы с осторожностью и нежностью стиснуть в объятиях маленькую даму с безупречной светлой укладкой, делающей её выше сантиметров на семь.
По их искажённым лицам стекали невидимые слёзы.
После торжественной паузы дама первой осторожно отстранилась от своего спутника и извинилась перед очередью:
– Мы вас задерживаем, простите.
