Старик огляделся и произнёс, снова глядя на неё:
– Но мы не виделись пятьдесят восемь лет.
Свидетели их встречи, среди которых не было ни одного человека старше сорока, переглядываясь, потрясённо зааплодировали. Один из охранников, пружинисто подпрыгивая на месте, как делал всю свою смену от распирающей его энергии, с чувством выдохнул:
– Ф-ф-фак, ну круто, а?
– Пойдём, – сказала мадам Виго, и они, оставив несделанные покупки, вышли на залитый солнцем бульвар де Клиши.
«Сколько раз она представляла себе эту встречу!» – так написали бы о ней люди, которые просто не знают, о чём идёт речь. Совсем не эту встречу воображает человек, лишённый на пике первой взаимной влюблённости предмета своей страсти и обречённый теперь навеки иметь этот шрам и быть носителем отравы несостоявшейся любви.
Влюблённые, разлучённые жестокой судьбой, которая может принять любое обличие – родителей, войны, смертельной болезни, никогда теперь не узнают, чем бы увенчался их роман, достанься им спокойное полноводное его течение без роковых помех. Расстались бы они? Умерли бы в сто лет в один день, держась за морщинистые ручки на каталках в госпитале? Сохранили бы они свою страсть или утратили её? Какими были бы их дети? Никогда уже этого не узнать.
Они сидели друг против друга за маленьким круглым столиком перед кафе, сцепив пальцы: его рука с седыми волосками на фалангах и её ручка с обручальным кольцом и светлым маникюром. Локти, как стрелки в круге стола, указывали в противоположные стороны: получился дорожный знак их несостоявшейся жизни вместе, дороги, что разошлась навсегда.
Мадам Виго смотрела на свою первую любовь и, после изначального минутного укола тщеславия, страха: ах, как же это он увидит, до чего она постарела! – сейчас с волнением наблюдала, как их молодость возвращается под воздействием великого реставратора – любящей памяти.
Тысяча девятьсот пятьдесят седьмой год. Август, жара. В огромном городе праздник, повсюду люди, толпы людей, пары и группы, колонны и танцующие круги.
Открытый автомобиль несётся по широким улицам. Парни торопятся на другой конец города, где скоро на открытой веранде в старинном парке с узкими кирпичными дорожками начнётся концерт аргентинской музыки. Лето, обожжённые на солнце лбы, они только что быстро искупались в реке, и чёлки густых мокрых волос зачёсаны наверх, но их дружески треплет ветер. Широкие брюки, парусами надувающиеся от скорости белые рубахи на худых юных телах. От полноты жизни они кричат, привставая с сидений: «Vive la France!» И снова! И снова!
И на какой-то раз из яблочной аллеи вдоль ограды университета в ответ им доносится девичий голос: «Vive la France!»
Изумлённые, они останавливают автомобиль и не сразу, но находят в солнечных пятнах пронизанной светом аллеи двух смутившихся девушек, совсем не ожидавших, что летящая на полной скорости машина вдруг остановится.
Одна из них, в платье с юбкой-колоколом, совсем не говорит по-французски, и вторая, в платьице, узком, как карандаш, переводит ей. Подруги отходят в сторону, чтобы обсудить приглашение поехать на концерт, и Маню, подбадривающе улыбаясь, поглядывает на Узкое Платьице, удастся ли ей уговорить Юбку-Колокол.
– Да! – кивает она. – Мы едем!
В парке множество народу, нарядная толпа наэлектризована собственной молодостью, жаром и надеждами этого лета, полуголыми телами всех цветов и размеров вокруг, пылкими музыкантами на сцене открытой эстрады: бандеоны, скрипки и гитары сгущают музыку до ощутимого крепкого объятия. Многие начинают танцевать.
Маню склоняется к своей крошечной, ему по грудь, партнёрше и круглыми мерцающими из толстых век глазами заглядывает ей в душу.
И, словно бы его взгляд проник в ярко освещенный коридор зрачка и беспрепятственно прошёл по нему, оглядываясь, он видит: вот её комнатка со школьным письменным столом, на нём женский портрет в простой оправе, нательный крестик на верёвочке и запечатанный толстый конверт; вот – пустая гостиная с зашторенными окнами и мебелью под полотняными белыми чехлами; вот – закрытая дверь в тёмную комнату, там клубится дым или пар; вот – кухня, где приходящая два раза в неделю равнодушная помощница по хозяйству всегда глядит мимо, готовит еду на три дня: варит кастрюлю супа и тушит утятницу жаркого.
Там он и видит свою маленькую подружку, но в её одинокие восемь лет: в квадратных детских ладонях зажата лысая от объятий когда-то бархатная собачка, Милое Сердечко. С тоской, исподлобья она смотрит в широкую спину кашеварящей чужой женщины и, прошептав что-то в висячее коричневое ухо пёсика, уходит к себе, заплетая ноги в грубых серых колготах, и там, не зажигая света, садится перед письменным ученическим столом, долго глядя на свой реликварий.
…И когда в его большую широкую ладонь проскальзывает её узкая рука, он хочет только одного: чтобы она не была больше в своей комнате одна, никогда. Пусть бы она теперь всегда была с ним?
