Подъезжая, он имел в голове две версии: это мог быть хитрец Серёжик, с которым прошлое лето калымили на стройке у щедрого дантиста. Но с Серёжиком, вертлявым красавцем, – вся спина в наколках, – близких отношений так и не наладилось. Чем-то он Барышникова сильно раздражал. «Ибо другой был», как объяснил проницательный Кутя, с которым вчера и позавчера так славно углублялись в теорию жизни, под водку сначала, а потом только пиво, пиво, пиво, потому что жарко было и эти дороги вокруг давили, так что Кутя быстро созрел и выплеснул скрытую боль:
– До чего дошли! Живем как последние ничтожества. Ты, такой специалист… А я, офицер!… – и дальше грозный монолог с растущей склонностью к крушению-уничтожению.
– Всё! Уеду в горячую точку!
Это был апогей. А потом шло по убывающей. Кутя сникал, возвращался в привычные рамки и просил позвать Анельку.
– Что мы сидим, как два пня?
Анеля и сама являлась, вроде случайно. Охотно ела магазинную рыбу, сидела недолго, брезгливо отодвигая стакан с темным пивом, и приятно улыбалась, блестя прежними, из юности, зубами.
А еще это мог быть художник Сережа Квасов, Серёха то есть, как его все называли. Вот он действительно мог бы нуждаться в момент смерти в Барышникове. С ним, когда он еще жил в доме, бывали совсем другие разговоры, не то что с Кутей, и бессонное сидение по ночам, когда Серёха работал, а Барышников следил за его чудной кистью, и совместный поиск в мусоре убогого жития драгоценных блесток – идей, которые только и важны, а остальное вообще не в счет, ни счастье, ни деньги, ни успех. У Серёхи жизнь тоже не хотела складываться, никак не мог пробиться, несмотря на очевидный талант, и было ясно, что он-то как раз и мешает во всплытии наверх, слишком сложен и тяжел.
И все же, глубоко в душе, преосторожная и ушлая интуиция дуднила, что это не тот и не этот, а кто-то совсем из другой оперы.
Станция оказалась серым пыльным строением.
От нее уходила длинная тополиная аллея, главная улица городка. В конце ее, почти на окраине, в низком незавидном домике лежал, закрыв навеки глаза, измученный блондин, а вокруг сидело несколько старух.
Барышников покойника не узнал, как ни вглядывался. Старухи рядом тоже были незнакомы.
Он сел рядом с гробом, размышляя, что делать дальше. Уйти сразу неудобно. Объясняться было глупо.
Высокая худая старуха, немного погодя, вежливо поинтересовалась:
– А вы кто будете?
Он замялся и неуверенно назвал фамилию. Этого оказалось достаточно. Старуха оживилась и, туже стиснув под подбородком темный платок, куда-то вышла, оглушительно проскрипев половицами.
На стене висела фотокарточка Сергея с молодой женщиной и двумя детьми. Заметив любопытный взгляд Барышникова, старушки словоохотливо объяснили:
– Это жена и дети. Разбились, бедные, на машине. После этого и он переменился.
В голове шумело от вчерашнего. Он вышел во двор покурить. Рядом цвела, расточая сладкий запах, высокая белая акация. Двор цепенел в такой же заколдованной тишине, как и тополиный проспект.
Неслышно открыв калитку, вернулась высокая старуха с целым табуном мужиков. Они уважительно кивали Барышникову. Крепкий коренастый парень протянул руку и представился:
– Заневский Петр. Это я дал телеграмму. Думаю, как же без вас… Не по-людски было бы. И Сергей просил, если что, сообщить.
Его явно принимали за другого.
– А как вы узнали мой адрес? – спросил Барышников.
– Очень просто. Через адресное бюро.
Барышников глубоко затянулся сигаретой.
– Видите ли, – начал он, – здесь какая-то ошибка. Я не был знаком с Сергеем.
Заневский улыбнулся, и его лицо слегка скосилось вбок. Ранение или такой родился, подумал Барышников.
– Понимаю… Только вы не бойтесь. Тут все свои.
– Минутку. Я вам покажу паспорт.
Заневский внимательно перелистал документ и пожал плечами.
– Ну и что? Здесь все в порядке.
Мужчины стояли поодаль и не прислушивались, одинаково хмурые и скрытно целеустремленные.
К нему подвели заплаканную женщину в черном, мать Сергея. Она порывисто обняла его за шею:
– Спасибо вам. Сережа рассказывал, как вы его спасли в первый раз. А сейчас, видите, никто не спас…
Она беззвучно заплакала. Это было тягостно.
– Извините, получилось недоразумение, – сказал он. – Я не Барышников.
Женщина растерялась.
– Как не Барышников?
Заневский успокаивающе погладил ее по рукаву.
– Да он это. Просто не так выразился. Он другое имел в виду.
Собралось много людей, пришла машина. Ждали священника. У того в маленькой церкви с голубой маковкой среди тополей еще шла служба. Наконец он появился.
На кладбище шелестела трава, пели жаворонки. В обувь идущим сыпался песок. Под совершенно безоблачным небом поп начал отпевание. Непонятные слова, интонация, полная погруженность священника в молитву щемили душу.
Тем временем солнце немилосердно пекло, и нечем было прикрыть голову, да и нельзя было. Церемония длилась очень долго, поп повторялся. Несколько раз прозвучал «Отче наш…», на что кто-то недовольно пробурчал: «Не полагается». Старухи с благостными лицами шикнули в ответ: «А что, это мешает? Пусть молится. Сереженька заслужил».
