Мать останавливается на полуслове, прижимает руку к груди и удивленно слушает нечленораздельные звуки. На этом ее злость испаряется, но зато Сильвия долго не может успокоиться и рвется скорей домой, в спасительную нору – в свою постель, где ее уже никто не трогает. Под толстым ватным одеялом она слышит громко бьющееся, как от поезда, сердце и приглушенные голоса родителей из кухни.
– Чистый зверек, – заводится голос матери.
– Я с ней с ума сойду. Не могу уже.
Они долго молчат.
– Прячь Мурку. Сегодня опять видел Петруху с котом, – раздраженно говорит отец. – Не понимаю, как эта кошатина им в рот идет. А с другой стороны, что жрать, когда денег нет?
Мать стучит посудой.
– Дожили, теперь и кошку сторожить надо. Больше делать нечего.
– Ну скажи Сильве. Все равно без дела шатается.
Сильвия напрягается, вытягивая ухо.
Ей говори – не говори. Где сядешь, там слезешь…
За окном темно, но нестрашно. Потому что мать все говорит и говорит, как невыключенный на ночь телевизор.
А утром – долгожданный подарок: на соседнем диване, широко открыв рот, как убитая спит сестра. Она дышит неслышно и глубоко. Мать много раз запрещала шуметь в это время, чтобы Лёля могла выспаться.
«Лёле полагается, Лёля кормит всю семью».
Сильвия долго, очень долго смотрит на лёлин открытый рот, потом нехотя напяливает на себя застиранное платьице в горошек и идет бродить по дому. Одной скучно. Она возвращается в комнату, открывает скрипучее рассохшееся окно и громко невнятно кричит:
– Мама, когда Лёля встанет?
Мать выпрямляемся над грядками и грозит издали пальцем:
– Тише ты! Разбудишь!
Лёля еще не проснулась, но уже бурчит не раскрывая глаз, сквозь сон: «Ну даун, ты у меня дождешься…»
Опять это гадкое слово!
Сильвия опрометью бросается из комнаты и бежит вон, не различая дороги. Часто дыша, останавливается под деревьями, где неторопливо летают шмели. На деревьях висит зеленая несъедобная завязь яблок и груш. Шмели надоедливо жужжат у самого лица. Откуда ни возьмись приходит Мурка и трется спинкой о ноги. Сильвия резко толкает ее и убегает дальше в заросли. Туда, где нет никого.
Мать, держась за поясницу, мелькает между стволами с недовольным лицом. Сильвия знает, что мать ищет ее, но не выходит навстречу.
Она сидит, вжавшись спиной в большой куст смородины, и смотрит в мокрые от росы дебри. Грубая ладонь в присохшей земле пытается погладить ее, но Сильвия резко отдергивает голову, упрямо отворачивается в сторону. Мать, вздохнув, соображает и с досадой в голосе говорит:
– Что, с Лёлькой поцапались? Разбудила ее?
Привычно напряженный голос действует успокаивающе, и Сильвия, все еще нахмуренная, дает взять себя за руку и отвести в дом.
Поев булки с чаем, она не находит, чем заняться. Мать предупреждает: «Следи за Муркой, чтобы Петруха не украл!»
Уже с крыльца еще раз наказывает:
– Смотри хорошо. Петруха кошек крадет.
Сильвия возвращается в сад, под деревья, где осталась Мурка. Кошка деловито лижет серую шерстку. Мгновение они внимательно смотрят друг на друга, потом обеим надоедает.
Сильвия подходит к старой бочке и нагибается над дождевой водой. Стенки бочки покрыты коротким изумрудным мхом, на дне виден песок, а вода темная и чистая. Смотреть в нее можно целый день. Но из дома раздается звук радиоприемника, орущего на полную мощность. И Сильвия летит в дом.
Лёля поднялась и пританцовывает с полотенцем в тесном коридорчике.
– Ты макдональ принесла?
«Макдональ» лежит в голубой пластмассовой коробочке, как обычно. Он каждый раз другой, а сегодня особенно вкусный и с красивым бумажным зонтиком. Лёля всегда привозит с работы пирожное. Привозит, а потом с неодобрением искоса наблюдает, как она ест. Смотрит, смотрит и отворачивается.
– К врачу ездили? – спрашивает Лёля и не получает ответа.
– А когда поедете?
Сильвия молчит, слизывая крем и роняя слюну.
Сестра идет во двор, на грядки, и Сильвия, удобно усевшись под раскрытым окном, напряженно слушает с остатком приторного лакомства в руке, боясь пропустить хотя бы слово.
– Когда поедете к врачу? – настойчиво спрашивает Лёля.
Мать молчит, долго и многозначительно, а потом взрывается.
– Когда, когда… Никогда! Чего ездить? Врач ума доложит?
Лёля несогласна. У нее свое мнение.
– Надо хотя бы научить ее говорить. Врачи это могут.
Сильвия не любит таких разговоров. Она застывает на диване и машинально глотает сладкую слюну.
– Если до двенадцати лет не научили…
– Всё! – кричит Лёля. – Хватит этого! Поехали сейчас! А то без меня никогда не соберешься.
Обе отворачиваются от дома и спорят, но слов не разобрать.
И вот все втроем моются, черпая из бочки нагретую воду. Сильвию наряжают в выходное платье. Наконец, заперев дверь в дом и защелкнув калитку на щеколду, бегут к автобусу.
Похожая на студень врачиха внимательно осматривает Сильвию.
– Какая хорошая де-евочка, – протяжно говорит она, но Сильвия не верит. Глаза у толстухи два холодных буравчика. Они сверлят насквозь и обжигают морозом. Даже становится больно.
– Трудно сказать. Это ведь очень тяжелый случай, – цедит она в ответ на материн главный вопрос. – Вы инвалидность имеете?
