Барышников тихонько огляделся. Мужчины устало смотрели перед собой, покойный отстраненно лежал в гробу, почерневшая, как ее платье, мать тоже застыла, как неживая.
Но вот священник закончил. Гроб опустили в яму и стали бросать на глухо загремевшие доски пригоршни сырой земли.
Заневский попросил сразу не уезжать, помянуть.
– У вас есть адреса? – спросил он. Барышников покачал головой.
– Я дам на всякий случай. Может, поедете.
– Зачем вы путаете? Я ведь не Барышников. То есть не тот Барышников.
За столом на поминках рядом оказался сосед Сергея, пенсионер, пришедший на похороны позже всех. Его редкие седые волосы прилипли ко лбу над красным лицом.
– Хряк загородку проломил. Все разнес! Пока-а поправил, – объяснялся он.
Когда выпили и немного расслабились, Барышников тихо спросил:
– Вы случайно не в курсе, кто такой Барышников?
Сосед проглотил кусок.
– Как же, Сергей рассказывал. Он его раненого из огня вытащил. Рисковый… Золотой парень! Было б таких больше, не жили бы сейчас в дерьме.
Посреди начавшихся было приглушенных разговоров За-невский вдруг встал и предложил:
– Тостов на поминках не положено, но я предлагаю вспомнить лучшего друга Сергея, Барышникова.
Все охотно подняли рюмки в сторону Барышникова, а сосед обиделся:
– Что ж вы меня так провели?
В сумерках он возвратился домой. Сел в темноте у стола. Рядом назойливо гудело шоссе. В дверь постучали.
– Уже вернулся? Чаю хочешь? – ласково спросила Анеля.
– Давай.
Она принесла горячий чайник и ревеневый пирог. Включила свет, уселась по-хозяйски за стол, в новом цветастом платье. Оно было ей слишком коротко и тесно, всюду натягивалось и морщилось. С тех пор, как она растолстела, у нее полностью атрофировался вкус.
Незаметно он съел полпирога.
– Кутя приходил, – вспомнила Анеля.
– Я, наверно, скоро уеду, – не обратив никакого внимания на ее слова, задумчиво произнес он.
– Куда это? – насторожилась Анеля. Она хорошо знала, что ехать ему некуда. Разве что к Куте на обувную фабрику за город, где тот имел роскошную сторожку и бесценную по теперешним временам должность. Но речь шла не о Куте, это она поняла. И встревожилась. Володкевич тоже недоговаривал.
– Куда? – переспросила она, и Барышников ответил.
– Но там же война. И сегодня по телевизору передавали, – удивилась она. И вдруг поняла. Обнажилась тайна, которая всегда была в Барышникове.
Что-то непонятное крылось в его лице, что интриговало, притягивало и, как сейчас оказалось, не стоило ничего.
– Зачем? Ты же не солдат. Безработный… Барышников и только.
– Вот именно. Барышников.
– Ты сошел с ума!
– Может быть, – согласился он.
И она увидела, как все будет дальше. Он не вернется оттуда. А она останется в этом доме навсегда. Среди незаконченных табуреток Володкевича, с надоевшей болтовней Шелгунова. И шум с перекрестка будет ввинчиваться в мозги. До старости, до самой смерти.
Она больно закусила губу. И все-таки, пересилив себя, громко сказала:
– Я буду тебя ждать.
Барышников заметил слезы в ее глазах и почувствовал нежность. Получалось, что она была здесь для него самым близким человеком. Почти родным. Как Наташа. Он благодарно дотронулся до ее руки и попросил:
– Жди.
Вечером трава вдоль насыпи начинает дышать. Она темнеет, а под ворсистыми листьями крапивы и меж толстыми лопухами даже клубится. На другой стороне дороги светлый березняк подступает к самым путям. Даже когда поездов нет, Сильвия все равно сидит и смотрит вокруг, в щедрые, затейливые сочетания всевозможной зелени. Иногда зелень расступается и из нее безмолвно возникает кошка, иногда с шумом выплескивается курица или собака. Все они чего-то ищут. Сильвия не ищет ничего. Она ждет.
Но вот рельсы угрожающе гудят. Начинает опасно дрожать земля. Махина приближается, и от налетевшего ветра и грохота все внутри тоже дрожит. И ноги дрожат, и сердце, как у соседского котенка, когда его берешь в руки. Волной накатывает дикая, неудержимая радость, подмывает прямо к горлу, и Сильвия даже задыхается на миг. Поезд стремительно проносится, размазанные силуэты пассажиров мелькают в окнах, а лёлиного лица среди них никак не различить.
И вот видение обрывается. С другой стороны дороги летит камень и раздается смех. Это мальчишки, прячась за березами, бросали камни в пассажирский поезд, а теперь заметили Сильвию. Она вскакивает и быстро уносит ноги прочь. В прошлый раз ее толкнули в крапиву, и она никак не могла подняться. От боли заваливалась набок, а они хохотали на тропинке, держась за животы, и на все лады повторяли, смаковали это противное слово.
– Сильва, где тебя носит? – закричала мать в сторону дороги. – Сколько раз тебе повторять: Лёля приедет на автобусе! А это поезд. Поезд!
Мать не то чтобы злая, – обыкновенная. Сильвия отскакивает на шаг, краснеет и тоже кричит, с трудом выговаривая:
– Ты плохая! Я тебя не люблю!
