– А Урванцов за тобой не придет? Опять в каталажку не упекут? – шутливо поинтересовалась Поля, соблюдая некую уважительную дистанцию, как с дорогим гостем.
– Что ты, Полина? – новоприбывшего даже покоробило, – все по закону. Меня ж замели по ошибке…
Он неспешно, с достоинством пожал руку мастеру, кивнул еще кое-кому и обратил изумленный взор на новенькую.
– О, что за люди у вас! Не нашего поля ягода…
В перерыве новенькая сидела в одиночку на откосе. Смотрела в траву на жучков-паучков, резво спешащих по делам и уязвимых, достаточно крепко наступить сверху сапогом или заняться вблизи лесному пожару. Огонь ведь всегда рядом. Она чувствует, как то тише, то громче гудит в спину.
После перерыва шожминский пришелец задумчиво почесал бок, потом надел рукавицы и шагнул к ней со словами:
– Ладно, хватит играться.
С этого момента он копал, долбил, бегал за ломом, когда наткнулся на преграду, выбрасывал наверх каменистый грунт, – все сам, вроде даже и не замечая робких протестов. Во время короткого перекура поинтересовался:
– Тебя как зовут?
На следующий день как бы между прочим снова спросил:
– Как сюда попала?
Новенькая подумала, зачем говорить, если всё уже далеко. И помнит она, как сквозь дым. Как ночью стреляли и горел дом, как в огне остались убитые родители, а ей чудом удалось выбраться на плоскую горячую крышу и незаметно спрыгнуть на темную улицу. Ехала-бежала через всю страну к дяде в О. на север, а тот привез ее сюда.
Не сказала ни про огонь, гудящий за спиной, ни про, кажется, навсегда поселившиеся в ушах и мучающие по ночам стуком колес поезда. Про другую беду тоже умолчала, а может, ничего больше и не было. Может, набрехал народ. Что им стоит.
– В Душанбе шла война. Вы, наверно, слышали… – непривычно укорачивая гласные, сказала она.
Генка важно кивнул. В зоне был у него кореш родом из этого Душанбе, столицы то ли Киргизии, то ли Казахстана. Он знал тридцать три способа, как можно легко и быстро разбогатеть, и Генка заучивал их наизусть. Но распространяться об этом он тоже не стал.
Дни шли. Однажды сереньким неприметным днем, когда, стоя в дурацких позах с ломами в руках, под громкие команды Иванова дружно рихтовали кривые рельсы, с товарняка спрыгнул Урванцов. Он отряхнул форму, выдержал многозначительную паузу и обратился к Генке:
– Ну что? Не успел до дома добежать, а уже делов натворил? Собирайся!
Генка коротко засмеялся и оглянулся на бригаду, а Поля крикнула:
– Брось, Урванцов, свои шуточки! Он же только появился.
Милиционер покачал головой.
– Какие шуточки, ребята? В К. большая кража, вышел специалист на волю.
Он повернулся к Генке: «Как тебе, железки надевать или сам пойдешь?»
Генка что-то буркнул, и они пошли, конвоир и конвоируемый, а с виду – просто два мужика. Правда, один в форме, а другой так. Уехали на том же бесконечном товарняке, с которого Урванцов только что соскочил и который его исправно дожидался.
Комментариев почти не было. Половина бригады решила, что милиция зря не явится. Другие сомневались: мало ли что Урванцов, бывают и ошибки. Сам же Генка не проронил ни слова и даже не оглянулся.
О нем не то что забыли, но перестали говорить. Новенькая и подавно: глядела исподлобья, молчала как всегда. Погрустнела, правда, еще больше.
Потом оборвались последние дожди и настала зима. Работы уменьшилось. Изо дня в день только расчищали от снега пути да разгружали все реже приходящий уголь или кирпич. В поисках заработка народ разбежался, кто в леспромхоз, кто в поселки покрупнее. Остались те, кому ничего не светило, – безрукая Поля, Кека да молодая необученная публика. Иванов беспокоился, что до весны уйдут и эти. Теперь всем на все наплевать.
Новый год встречать было некому. По старой традиции открыли замороженный вагон с полуистертой надписью «Клуб». В углах висела густая паутина и пахло пылью. Чисто убрали, протопили печку, поставили елку. Для чего взрослым людям елка, никто не мог объяснить. Но без нее Новый год стал бы обычной пьянкой.
Посидели за столом, поели жилистого, отдающего прелью зайца. Иванов накануне застрелил, а Поля потушила. Она хорошо готовила, и если бы не рука, не ворочала бы сейчас кирпичи да шпалы, а колдовала в благополучном белом колпаке над послушно урчащими котлами.
Выпили разбавленного спирта, а дамы – веселой рябиновой наливки, причем, несмотря на все просьбы, новенькая не проглотила ни капли. Грустно смотрела на всех. Думала о своем. Ей было о чем думать. Байрамов не пригласил даже на Новый год. Теперь она была не нужна никому.
Как в старые времена, устроили танцы под магнитофон. В середину вышла молодежь. Но по мере того, как убыстрялся ритм и громче гремела музыка, все, кроме новенькой, сорвались кто вприсядку, кто в чечетку, кто во что горазд. Стремительно кружилась и стучала каблуками Поля, оглушительно, яростно стучала, как будто затаптывала что-то ненавистное.
Когда разошлись, и мастер, водя непослушными руками, вешал на клубную дверь тяжелый амбарный замок, кто-то из девчонок, громко топая по скрипящему снегу, пробежал мимо к его вагончику.
– Ты куда это среди ночи? – окликнул Иванов.
