Где-то хлопает пушка – двенадцать часов. Как это близко, знакомо: поспешный конский топот, час пик, дама пик, решительное время дуэлянтов… Лихорадочно блестят глаза, предательски шуршат кринолины. В укромных кабинетах едва слышные, одними губами, дипломатические перешептывания, непонятные таинственные жесты.
На середине акватории вздымается стройное парусное судно. Плеск, беготня, звонки, стуки, хлопки… Доносятся громкие команды, потные люди ловко бегут по вантам, толпятся по борту, тянут канат, но делают что-то не так, и им грозит высокий нетерпеливый человек в бархатном с серебром камзоле, а поскольку они всё еще мешкают, оттирает их решительно и умело тянет сам, не глядя на парадный камзол, который тут же разрывается на плече. Он этого не замечает, только повелительно машет рукой, быстрый, непреклонный… Ба, да это же царь!
Подходит устало к борту, опирается, смотрит.
– Черт… Да это же девка! Ну девка, истинно девка!
И вдруг хохочет. А хохот разносится далеко по воде.
– Сто целковых стоит такая девка!
Он оборачивается.
– Слышь, Алексей, что говорю? Сто целковых выкладывай! Ай да девка!
Отдаляется, тонет в воде весь шум. Как не бывало.
Невский привольный простор; столько воздуха, ветра и чувств не умещается в груди. Как вам все это нравится, Аглая Леонидовна, дорогая моя соседка со второго этажа? Ведь и ваши чувства, скорее, должны быть здесь, чем в другом месте.
Постойте… Стремительно течет-утекает вода. Но то же происходит и со временем. Время течет, вода течет. Так, может, вода – это и есть время? Вода и время, стало быть, – одно и то же?
Бурлящая масса не бьет, не толкает тяжело в днище, потому что это не шлюпка, неторопливо блуждающая по Финскому или Куршскому послеполуденному сморенному летней жарой заливу, а байдарка, чуткая, легкая, которой ни к чему океанские страсти. И частые серые волны, дрожащая рябь каналов, оловянная гладкость непроглядных глухих канав обращаются с ней бережно, как с облачком, нечаянно присевшим на зыбкую поверхность.
Движение по чужой и удивительно своей – от свинцово-тяжелой до легкомысленно голубой, – воде в переменчивом свете, в присутствии немых свидетелей – черных паучьих колоний в пролетах чугунных мостов, никак не проявляет своей цели, а в бегущем рисунке мелких волн читается грустная мысль о том, что ничто в этом мире не сведено в понятную общность, и надо искать и искать логически незавершенные концы, упрятанные, может быть, в воду. И на летучем лихорадочном ходу вдруг ловлю, а может, мне только чудится, с замусоренного каменистого дня сверлящий и насмешливый рачий взгляд.
– Кончаем, – вдруг возникает в ушах резкий знакомый голос. Зайцев застыл на дальних мостках в капитанской позе с руками, скрещенными на груди, он слишком пристально смотрит в нашу сторону, как будто о чем-то догадывается; а я от усталости еле поднимаюсь с доски, сзади плетется Арепина, девчонки косятся на нас.
– Слушай, я так испугалась, когда ты рванула в стену… – прерывисто говорит она, подойдя вплотную ко мне в раздевалке, и сдувает слипшиеся волосы со лба. – Откуда ты знаешь эти каналы?
Пожимаю плечами. Откуда же мне знать? Путаясь, словно во сне, зашнуровываю ботинки и молча выхожу, не вникая в возбужденное арепинское бормотание.
Под вечерними тенями, протянувшимися со всех сторон, нетерпеливо переминается фигурка в странной шляпке, этакое усыхающее деревце. Она жаждет моего появления, чтобы снова учить меня жить.
– Как ты долго… За это время можно было доехать до Москвы! Я уже перекусила, поговорила с людьми, прочитала газету, а тебя все нет. Здесь неподалеку есть милое кафе, в другой раз сходим туда вместе.
Мы снова идем рядом. Она берет меня под руку, чтобы невзначай не споткнуться, показывает на последний красный отсвет в небе над горизонтом и говорит: «Как красиво. Это не телевизор», – а слева внизу неторопливо и равнодушно катит река, унося вдаль всё. Всё, всё…
Я знаю, обычно они ходили к Голубеву каждую вторую субботу. Саранский и Миша Кронберг. В большой квартире места хватило бы многим, но они предпочитали только свою тройку. О чем они там говорили, конечно, неизвестно. Однако знаю, что Саранский никак не может обойтись без долгих занудных речей о литературе. Наверняка, он также почитывал им вслух редкие стихи малоизвестных авторов, почему-то приводившие его в трепет. Миша, физик и технарь до мозга костей, конечно, морочил головы сложными понятиями, такими как дематериализация, переход через барьер времени, сверхскорости и антигравитация, и это могло оказаться не хуже стихов, ведь когда чего-то не понимаешь, на тебя просто действует магия звуков, многозначительных пауз, голоса, наконец. Кстати, у Миши он был дивным, бархатистым, как у профессионального артиста.
Кроме самого Лебедева, где-то в недрах квартиры обитала его жена Неля, скромная, медлительная, с милым лицом и некрасивой фигурой, – распространенный набор у женщин вообще. Она приносила им горячий чай, подавала что-нибудь сладкое и безмолвно удалялась, напоминая повадками дрессированную собаку.
