– Максимыч, идите скорее! Таджичка Кеку зарезала!
– Как это зарезала?
Мастер с удивлением отметил свой глухо зазвучавший голос.
– Не знаю, кажется, приставал! Наши на станцию побежали…
Новенькая сидела в холодном тамбуре, уронив голову на руки рядом с затянутым коркой льда ведром воды. Иванов удивленно уставился на тонкую детскую шею.
Испуганные девчонки толпились в комнате. Тускло горела лампа. Непривычно беспомощный и бледный Кека лежал в неудобной позе на кровати и редко дышал. Его почему-то никто не спасал.
– Вот этим она его, – показал кто-то на блестящий предмет рядом с Кекой. Это был запачканный чем-то темным маленький кинжал с игрушечной рукояткой, рассчитанный, вероятно, на женскую руку. Турецкий, подумал Иванов. Сейчас все турецкое или корейское.
– Замерзнешь, пойдем ко мне, – резко позвала в тамбуре Поля. Она всегда говорила резко, иначе уже не умела.
Новенькая не ответила.
Мастер топтался, не зная, что предпринять.
– Луговую позвали?
– Сразу, – объяснил кто-то, – а что с нее толку? Она только по гриппу спец.
– Ну, не скажи, – слабо запротестовал мастер, – все-таки врач.
Но поглядев на закатившего глаза Кеку, засомневался. То был тяжелый случай.
Луговая, запыхавшись, прибежала в наспех замотанном платке и с большой хозяйственной сумкой. Попросила всех удалиться и не мешать. Голос ее дрожал, но она решительно вытащила из сумки какие-то ампулы, пакеты, бинты, одноразовые шприцы и занялась раненым.
К тому времени, когда на санях подкатил Урванцов, она уже почти кончила. Велела закутать Кеку в одеяла, завязать под подбородком шапку и перенести осторожно в сани. Пока несли, чуть не выронили на скользкой деревянной лестнице, такой оказался тяжелый.
В вагончике остались Урванцов и новенькая. Они разговаривали наедине, так приказал Урванцов.
Остальные не отходили от двери. Чтобы не замерзнуть, мастер с Полей прохаживались взад-вперед, далеко не отходя, вдоль высоких сугробов по обеим сторонам улицы.
– Вот несчастье. Посадят теперь. И жизнь, считай, кончена, – сказал Иванов. – Зачем ей это?
– А зачем кому всё? Идем лучше ко мне, выпьем, – зло сказала Поля.
– Пошли, – охотно согласился мастер. – Если будем нужны, найдут.
Сбросив в тепле полушубки, открыли привезенную еще летом из города водку, бережно хранимую к полиному дню рождения.
Пили морщась, без всякого желания, просто потому, что так требовала ситуация. Скорей заедали солеными рыжиками, даже не чувствуя их отменного вкуса. И молча наливали еще.
Словно спасаясь от пожара, девчонки быстро выключили технику, выгребли из шкафа куртки и плащи и веселые выскочили на лестницу.
Привыкшая уходить последней, Нина обошла компьютеры, достала из холодильника похожее на деревяшку замороженное мясо, – Рында каждый день требовала мясное, – положила в сумку, потом тщательно красила губы и долго начесывала редкие волосы перед маленьким неудобным зеркалом, отгоняя прочь мысль о том, что дома ждет Рында, угрюмой и молчаливой горой возвышаясь у окна. И смотрит она каждый день только во двор, Ваську высматривая, что ли…
Нина вышла на улицу, автоматически села в подъехавший троллейбус. Людей было мало, и она выбрала место у окна. За окном поплыли знакомые каждым кирпичиком дома. На горизонте темнела плотная глухая масса, и трудно было угадать, троллейбус опередит черную тучу или все-таки раньше разразится дождь.
Дождь полил, когда переехали на другую сторону лениво текущей реки. На остановках набивалось все больше народу. На свободное сиденье рядом хлопнулся щеголевато одетый мужчина с черным «дипломатом» и мокрым черным зонтом. Ростом и хилой комплекцией он напомнил Ваську, но на этом сходство кончалось: безудержный Васька отбывал срок в злой, голодной зоне, а от этого веяло умной житейской сдержанностью и пахло духами, как от женщины. Нина резко отвернулась к окну, по которому дождь уже залил щедрыми потоками, словно это был май, а не начало осени.
Важно было успеть въехать на гору, перед ней во время дождя всегда раскидывалось море разливанное, лихой подарочек горожанам от строителей, напортачивших с ливневой канализацией.
Когда благополучно проскочили последнюю перед горой остановку, за окном поплыл ущербный городской лесок, сквозь мутное стекло казавшийся живительным, укромным и грибным. Но вдруг темное небо над ним преломилось надвое от слепящей вспышки, и совсем рядом оглушительно грохнуло, так что сосны дрогнули и начали медленно и плавно двигаться в обратную сторону.
Народ растерянно уставился в окна. Сомнений не было, сосны катились обратно. Повернувшись к другому окну, Нина увидела, что и там деревья движутся наоборот. Троллейбус ехал назад.
Почему-то никто не выражал никакого удивления, не возмущался. К кабине деловито протолкалась толстуха в красном пальто, – Нина вытянула шею: сейчас все объяснится, – но толстуха только купила у водителя билет и вернулась обратно.
