– Бросай, не будь дурой. Рожать не сможешь.
Может, и правда? Отрываю от рук и ухожу прочь, не оборачиваясь. Сажусь на корягу, пустыми глазами к деревьям. Тишина обрушивается на голову, набивается в уши, под кожу. В руках и плечах дрожь. Это и есть тяжелый физический труд, которого в городах боятся как огня.
– Видишь этот фронт? – тычет пальцем в небо Соня. – Погода переменится. Как пить дать…
Когда-то она говорила: надо уехать. Туда, где далеко и трудно. Потому что где трудно, там истина. Зарытая, запрятанная от всех в недоступном месте. Как игла Кащея. И без нее вроде бы никак нельзя жить дальше.
Погода меняется точь-в-точь по Сонькиному предсказанию. Сначала языки безобидных ветерков лижут лицо и волосы, потом покалывают в шею. После обеда это уже не ветерки, а отголосок шквала с ледовитых морей.
В воздухе как парашютный десант появляется снег. Все происходит быстро. Снег валит снежинками с кулак, заволакивает белый свет, облепляет фигуры. Работать невозможно. Сидорчук матерится, а деваться некуда. Грузим инструменты на дрезину, и она уходит; сами же, подняв воротники, бежим стремглав вдоль дороги к будке стрелочника. Если прижаться к стене, можно спастись от ветра. Кто-то просочился внутрь, но мы не рискуем, зная Федюкина. Он этого не любит.
Сидорчук белой статуей приближается со стороны станции с унылой миной. Значит, уехать пока не на чем.
Нет на этой одноколейке оживленного движения. Раз в день ползет длинный поезд на Мурман, набитый озабоченными пассажирами в черной морской форме и в цивильном. Они иногда машут в нашу сторону. А когда возвращаются, наглотавшись соли, надышавшись вдоволь северами, то высматривают только признаки приближения к столице, и больше их ничего не волнует. На нас ноль внимания, несмотря ни на какие оранжевые жилеты. Помимо этого праздничного явления ходит еще транспорт поплоше – мотовоз и товарняки, тормозящие по договоренности, но не останавливающиеся совсем, а только дающие нам возможность вскочить.
Гремучая тяга появляется по расписанию, и ждать ее в мокрой телогрейке теперь придется долго. Как до скончания века.
Но отворяется заветная дверь, выходит из нее добрый человек, угрюмый Степан, и приглашает внутрь.
– Федюкин разрешил.
Внутри топится печка. Степан осторожно подкладывает поленья. Сквозь печные щелки в глаза ослепительно сияет огонь. Скорее скидываю тяжелую телогрейку и прижимаю к печи, – пар рвется кверху клубами. Потом умудряюсь держать ее распластанной, нажимая задом и выпрямленными руками, и одновременно сушить спину.
– Не по-людски, всё не по-людски, – бурчит Федюкин, – повесь на стул, сама сядь.
Где тот стул? Куда тут можно сесть, в эти скученные головы, руки и ноги? Оно, все это, шевелится, бормочет, уже играет в карты на чьих-то коленях. Душно. Кто-то заводится:
– И что ты такой зануда, Федюкин? За что срок мотал? По бытовухе небось?
– Да я тебе!.. Что тебе мой срок? Спать не дает? Счас всех погоню!
– Кончайте, мужики, надоело. И так жизни нет…
В двух маленьких оконцах сплошная стена снегопада. Пар оседает на стеклах.
– Кто обсох, идите на станцию.
Сквозь примкнутые веки вижу всех, и то, как Федюкин ест из котелка грязную перловую кашу. Кончив, напивается коричневого пахучего чаю, вытирает рукавом рот и, заблестев глазами, долго трет руки, как будто они у него замерзли. Скоро ему встречать поезд. А потом и мы уедем, потому что следом пойдет товарняк. Кончилось лето. Кончились беззаботные перелеты на легком, как кузнечик, мотовозе.
В маленьком пространстве дышать нечем: съели весь кислород. Осторожно выбираемся из гостеприимной конуры, а над тайгой уже развиднелось, и косые лучи освещают запорошенную тяжелым снегом красоту. Одежда совсем сухая, можно заново начинать. И топаем себе беззаботно, поглощая жадными глазами изменившуюся картину природы. Кочуем вслед за мелькающей спиной Федюкина, идущего переводить стрелки.
В двух шагах от рельсов чертовы заросли и бурелом. Чухонские джунгли. Налипший на ветки снег подчеркивает сильную зелень. Первозданно тихо. Но на каждой ветке – невидимая птица. Никаких следов, а за деревьями грустные звери с экзотическими именами бродят в предзимних заботах. Таскают съестные запасы. Роют норы, готовят берлоги. Где-то здесь замыкана бедная правда жизни. Вечная истина, сумасшедшая кащеева игла. Может, они ее уже откопали.
В гущу сбегает тропа. Она ведет метров на тридцать вглубь, постепенно исчезая, и никуда не приведет. Только спрячет на короткое время под еловые лапы, – это шкурой знали когда-то беглецы из лагерей.
А на дороге готовятся перемены. Поезд на Мурман уже приближается, Федюкин колдует со стрелкой.
Темная гусеница, набитая народом, отстраненно ползет повадкой тяжелого тягача. Публика ищет, на что устремить одичавший от безлюдья взгляд, и радуется, завидев неожиданный народ. Пристрастно считаем вагоны, их много. Неторопливо шествуют на ветреный морской север. Им еще дня два пути, а может, и все три. Мимо сопок, скал, болот, озер.
