Сухарю это не нравилось. Машину вдруг стало сильно трясти. Когда, наконец, остановились и Лесовик выбрался наружу, он пробурчал:
– Могли бы и у Абрамова постоять. Не один черт, что ли…
Я вылез из кабины и огляделся. Высокие хмурые скалы окружали со всех сторон, и было непонятно, с какой стороны мы сюда въехали. От окружающего камня исходила стылая не-уютность, почти враждебность. Воздух необъяснимо изменился, стал плотнее, чем в тундре, даже дышать было тяжело. Но здесь не дул ветер и не падал снег.
Я вернулся к себе и стал следить за дремлющим Лесовиком: лицо сильно обветрено, наполовину укрыто бородой. Казалось, он крепко спит. Но вдруг повернулся, в упор посмотрел на меня, и я понял, что все это время он чувствовал мой взгляд. Стало неловко. Идти в салон не хотелось – оттуда тянуло холодом, – и я отодвинулся, вытянул вперед ноги и закрыл глаза.
В перемежающейся короткими разговорами, гулянием вокруг вездехода и хождением в гости к Гоге дремоте прошло немало времени, и, взглянув на часы, я увидел, что условленные три часа прошли.
– Они уже должны вернуться, – сказал я своим попутчикам, ни к кому лично не обращаясь.
По лицу Лесовика скользнула тень, сменившаяся непроницаемым равнодушием.
Растолкали Гогу, уселись и поехали обратно по скальному коридору. Опять непонятно отчего машину сильно затрясло, но когда открылась равнина, все прекратилось. Мы растерянно огляделись. Вдали под ярким солнцем как божьи коровки стояли четыре маленькие вездехода. Один поехал нам навстречу.
– Живы? – обрадованно спросил Воронцов, выскакивая чуть ли не на ходу и обнимая нас по очереди. – С голоду не померли? Как тут у вас, сильно мело?
– А у вас? – с усмешкой спросил Гога.
– Да мы в спокойном месте отсиделись. За вас беспокоились, что еду не оставили.
– На три-то часа? – хмыкнул Сухарь.
На лицах подошедших мужчин отразилось удивление.
– Постойте, почему на три часа? – серьезно спросил Воронцов.
Мы недоуменно переглянулись.
– Ну вот, смотрите, – показал Гога часы, – в четыре вы отбыли, сейчас семь.
Малкин безмолвно вытаращился на гогины часы, а Воронцов загнул у меня левый рукав и проверил мой циферблат.
– Семь двенадцать, – сказал он и объявил:
– Стоят ваши часы, ребята.
Приложили часы к ушам, они тикали. Дали по очереди Воронцову послушать. Он спросил у Сухаря. Все повторилось. Воронцов задумался, а потом спросил:
– Хорошо. Допустим. А что вы делали, пока нас не было?
Сухарь чистосердечно перечислил.
– А пурга у вас была? – неожиданно спросил Малкин.
Мы молчали.
– Так вот, ребята, – медленно сказал Воронцов, – если вы не врете, то тут что-то не то. Сейчас 9 часов утра. То есть нас не было, – он посчитал на пальцах, – ровно 29 часов. Сутки плюс пять часов. Мы застряли, потому что не могли ехать, ничего не было видно. А с вашими часами что-то произошло. Может, магнитная буря? Такие штуки бывают.
Он помолчал и добавил:
– А вообще похоже на затмение мозгов.
Никто ничего не понимал.
– Во-во, затмение мозгов, – ядовито сказал Малкин. – А как я тогда руку сломал?
Все невольно покосились в сторону Лесовика. Тот сидел в вездеходе, не интересуясь происходящим, и рассматривал свою карту.
Больше об этом не говорили. Во время следующего ночлега Шафранский вспомнил:
– А я где-то читал, что вблизи полюсов время замедляется. Может, это оно и было?
– Где полюса, а где мы, – неуверенно возразил я.
Утром, когда опять шли посреди голой сияющей тундры, и кругом по горизонту стояло только небо и больше ничего, Лесовик вдруг попросил остановить. Вытащил свои пожитки, попрощался с нами и встал на лыжи.
– Куда это он? – поразился я. – Погибнет же! Один в тундре.
– Как бы не так! – неожиданно зло сказал Воронцов, и я успокоился.
Вездеходы, подняв белую пыль, развернулись и пошли на юг. Лесовик остался позади или в стороне. Больше я его не видел».
Все в жизни зависит от точки зрения, то есть от того, под каким углом видишь события и предметы. От этого зависит то, что с тобой уже случилось, и то, что еще случится. А если всегда смотришь под одним и тем же углом? Да еще под тем же самым, что и все? Веня Югов от досады сильно сожмурил глаза, и морозное солнце осторожно заплескалось у самых ресниц, а когда широко вытаращился, то свет из окна резанул так, что кольнуло внутри.
Он встал, побрился и, убежденный в правильности выбираемого пути, пошел на работу.
– Всё, увольняюсь, – объявил коллегам и почувствовал гордость: поступок был совершен.
В комнате стихло и зашумело одновременно
– В чем дело? Какая, собственно, причина?
Веня покосился на молчащего Мурашова и коротко бросил:
– А без причины нельзя?
Только вчера толковали об этом весь вечер, только вчера, единственный раз за многие годы после окончания школы, а Мурашов уже как будто забыл, хмурил буднично-деловито лоб, словно ни о чем и не говорили.
Мурашов очень внимательно слушал, а Веня разгорячился и говорил не переставая, понимал, что говорит лишнее, но остановиться не мог.
