Через некоторое время наехали на два сиротливых балка. Прижались боками к их стенам и заночевали рядом. Выпив за общим ужином у гостеприимных хозяев разбавленного спирта, охотно завалились спать в мешках из гагачьего пуха. Только твердые ящики с аммоналом, на которых пришлось лежать, немного наводили на грусть.
Утром за большим, но тесным для всех нас столом я рассмотрел подобранного ночью человека. На вид он не отличался от других. В толстом свитере и унтах. В углу на гвозде висела его малица и совершенно не вызывала любопытства, – привыкли. Во всем облике ничего примечательного, а глаза были истинно волчьи: серые с золотинкой посередине зрачка, настороженные и холодные.
Никто его не представлял, потому что все, кроме меня и Шафранского, его знали. Но никто и не обращался к нему по имени. Вообще старались не замечать.
Он молчком сидел в углу и рисовал что-то карандашом на истершейся по сгибам карте. Я незаметно заглянул через плечо: карта была самодельной – лист толстой бумаги, испещренный многочисленными знаками.
– Ешь хорошо, – сказал мне Воронцов, – теперь неизвестно, когда станем.
Он пил коричневый чай и курил, выпуская дым поверх наших голов. Обдумывал, наверно, предстоящий путь.
Когда разошлись по вездеходам, Сухарь облегченно заметил:
– Хорошо, что не к нам.
– Что?
– Лесовик не к нам сел. Хорошо, говорю, – повторил он.
Бодро зарычал двигатель, и вездеход с лязгом пошел вперед, как легкий танк. Чтобы тебя услышали, надо было напрягать голосовые связки.
– А почему «лесовик»? Он что, из леса? – крикнул я, нагибаясь набок.
Сухарев, двигая рычагами, пожал плечами.
– Не знаю! Так называют. От него всегда неприятности. Малкин с ним руку сломал. Его брать все равно, что бабу на борт. Не повезет!
Во второй половине дня достигли большой круто изогнутой реки, лежащей в корыте невысоких моренных скал. Продолжать далее путь имело смысл по замерзшей реке. Ветер сдувал с нее снег. Моторы ревели тише, – по гладкой, похожей на бутылочное стекло поверхности сразу поехали гораздо быстрей, чем по тундровой целине.
Последняя машина оторвалась от колонны и полетела, обгоняя остальных. Временами из-за резкого управления ее заносило то одним, то другим боком, и внезапно она закружилась на месте вокруг своей оси.
Сухарь, неодобрительно хмурясь, наблюдал. Вездеход, только что кружившийся как волчок, остановился и остался позади, как будто засмотрелся на что-то.
– Ну вот, что-то случилось! – торжествующе воскликнул Сухарев.
Машина беспомощно трепыхалась в полынье. Людей от сухого льда отделяла полоска воды метра в полтора шириной.
– Ничего, не потонет, – процедил сквозь зубы Сухарь. – Десантный, на воздушной подушке.
Из люка наверх выбрался Лесовик. Замахал руками и за-приседал, – причем вездеход поплавком синхронно закачался на воде, – оттолкнулся и благополучно приземлился на лед.
– О, гад везучий! – прокомментировал Сухарев.
Но прыжок Лесовика, точнее, его предварительное раскачивание привело к тому, что полынья увеличилась. Водитель Гога с толстяком Шафранским уже не могли перепрыгнуть через нее.
Кто-то, Малкин, что ли, бросил им конец, и Гога, свесившись лицом вниз, закрепил его на носу машины. Сильный артиллерийский тягач, скрежеща гусеницами, поднатужился и вызволил машину из воды.
Шафранский ходил и всех благодарил за то, что аппаратура осталась цела. Сейчас бы с его зарплатой только на стодолларовый импортный аппаратик, лепящий мыльные фотографии, и хватило.
Воронцов устроил спешную летучку и предложил на время – предстоял самый трудный участок пути по предгорью, – разделиться: Горе и Сухареву подождать, а остальным идти вперед. Шафранский опомнился и запротестовал. Ему надо было снимать. Его взяли в головную машину со всеми камерами, приспособлениями, треногой, чемоданчиками. В идущие вперед машины сгрузили наши доски и аммонал. Места ни мне, ни Лесовику уже не было, поэтому само собой подразумевалось, что мы остаемся. Мне было все равно, а Лесовик вдруг тоже отказался возвращаться к Гоге, который все жаловался, что попал в полынью из-за него, и даже обозвал нечистой силой. Лесовик обиделся, сел в наш вездеход, перенес лыжи и огромный рюкзак.
Мы выслушали прощальные команды Воронцова: ты и ты остаешься на точке Абрамова, остальные вперед. Но Лесовик глуховатым, как будто стершимся голосом вдруг возразил:
– У Абрамова шибко ветрено. Предлагаю на плато, там есть спокойное местечко.
Воронцов оглянулся, прикинул и согласно махнул рукой.
– Вернемся через три часа. Максимум четыре.
Я взглянул на часы: было 4 часа дня. Начинал падать снег.
Они уехали, звеня гусеницами, по реке за поворот.
Мы очутились втроем в кабине освобожденного от груза и потому просторного вездехода.
– Ну, вези, – хмуро предложил Сухарев Лесовику.
– Прямо, – равнодушно скомандовал тот.
Ехали сквозь молочную пелену летящего навстречу снега. Рядом с горами Лесовик оживился, стал внимательно рассматривать местность и командовать:
– Направо. Теперь налево. Подай вперед, за ту горку.
– Высоко! Как потом сойдем?
– Ничего. Давай, давай…
