Он уселся на диван, собираясь предаться, наконец, трепетному занятию, – неспешному и осторожному размышлению о жизни, что он уже начал делать некоторое время назад и что привело его к отказу от телевизора. Никогда раньше ему не приходилось задумываться о чем-то другом, кроме работы, зарплаты, а в молодости, конечно, еще и о любви. А тут глупая и пустая передача по телевизору – хорошо, что он от него отделался, – натолкнула на мысль о бессмысленности передач вообще. Мало того, он стал думать дальше: о бессмысленности всего вокруг, в том числе и его собственной жизни, в которой было так много разнообразных тщетных усилий и, пожалуй, больше ничего. Петр Ильич внезапно погрузился в некие философские глубины, где ему, как ни странно, понравилось, несмотря на то, что он был всего лишь слесарь-инструментальщик шестого разряда, то есть, как называли таких раньше, интеллигент физического труда. Он вдруг спохватился, как много, оказывается, от него ушло, и теперь надо думать, как это наверстать. Причем речь, конечно, не шла о создании семьи или делании карьеры.
Он опять, уже с дивана, с удовлетворением осмотрел изменившуюся комнату, машинально остановив взгляд на потолке, с которого в самом центре возле люстры свисала тонкая длинная паутина. Он хотел было встать, махнуть газетой и сорвать ее, но не успел. Раздался звонок в дверь.
На пороге стояли двое – Бубнов и тот молодой нахал. «Третий готов», – мстительно подумал Петр Ильич, почему-то не удивившись визиту. Объясняться начал Бубнов.
– Простите за вторжение. Но вы нас совершенно поразили! На это никто в принципе не способен.
– Это точно, – согласно потряс головой нахал. От обоих шел запах алкоголя, и Петр Ильич невольно сделал шаг назад. Они восприняли это как приглашении е войти и торопливо сделали шаг вперед. Молодой потер замерзшие руки и продолжил:
– Холода идут от Москвы. Слышали, наверно? Ну, теперь начнется! Будем мерзнуть, а они за отопление будут с нас три шкуры драть.
Бубнов рукой остановил его.
– Это несущественно. А вот отказ в наши дни от источника информации – это существенно. Почти подвиг! На уровне критического постижения действительности, я имею в виду.
Петр Ильич с удивлением приподнял брови. Такого складного выражения от Бубнова он никак не ожидал. Морда у того была мясистой и квадратной, глаза на ней не просматривались. Он всегда был угрюм и неприветлив, здоровался, как будто делал одолжение. Это, видимо, для Бубнова было несущественно. Без слов, временно перейдя на язык жестов, все трое вошли в комнату и уселись согласно предпочтениям. Петр Ильич не рискнул профанировать местонахождение на любимом диване и сел на стул.
– Все-таки, что вас заставило это сделать? – деликатно поинтересовался Бубнов. – Люди вокруг, наоборот, стремятся больше смотреть телевизор, антенны спутниковые покупают, по два-три аппарата держат в квартире, чтобы только больше каналов было. А тут такое…
– Нет, правда, – поддержал Бубнова молодой, с таким любопытством глядя на Петра Ильича, словно тот был модная телевизионная звезда.
Петр Ильич натянуто улыбнулся и сказал без затей:
– Он мне просто надоел.
– «Просто» такое не бывает. – Выдал оценку Бубнов. – Для этого надо созреть, раз, и обладать характером, два. Я вот пока не решился.
Он печально и глубокомысленно уставился в пол под пустующим столиком, где ясно виднелся пушистый слой пыли, отчего Петру Ильичу стало неудобно.
– А у меня был такой момент, – сказал молодой. – Я, когда учился на кларнете, был очень нервным, и меня телевизор сильно раздражал. Мне надо было пьесы разучивать, а сестра, как назло, телек включала, чтобы сериал не пропустить. До того довела, что я его разбить хотел.
– Но не разбил же, – веско заметил Бубнов.
– Нет, не разбил.
Молодой говорил, обращаясь только к Петру Ильичу, и доброжелательно улыбался.
«А они совсем ничего ребята», – осторожно подумал Петр Ильич. Когда-то в молодости он сильно разочаровался в своих друзьях и после этого новых старался не заводить, ограничиваясь поверхностными приятельскими отношениями. После развода с женой он долго был совсем один и постепенно отвык от общения, все время отдавая работе, а после работы просиживая у телевизора. Телевизор спасал от одиночества и приближал к миру людей. Так длилось много лет. За это время Петр Ильич заработал и накопил денег, а телевизор постепенно набил оскомину.
Было приятно, что гости поддерживали его поступок. Но Бубнов поставил его в тупик, когда спросил:
– А чем думаете заменить телевизор? Имеете занятие?
Петр Ильич едва не сказал: «Имею», подразумевая свое дерзкое думание на диване, но вовремя остановился, вспомнив, что перед ним совершенно чужие люди, которые могут не понять.
– Я приготовлю чай, – предложил он вместо ответа и испытующе взглянул на их лица. Бубнов неопределенно кивнул, а молодой широко заулыбался, и улыбка эта показалась неприятной.
