Сколько уж лет прошло с тех пор, а я и сейчас, как живых, вижу своих друзей-большевиков, которые мне пелену с глаз сдернули, жить научили. В Февральскую революцию, когда народ Николашку с трона спихнул, меня в ротный, а затем в дружинный комитет солдатских депутатов избрали, а в начале апреля я был уже по делам дружинного комитета послан в Питер. Вот в те дни, братцы мои, я всем сердцем и понял, где мне надо быть и какой линии держаться. Великое счастье выпало на мою долю! Я вместе с солдатами, матросами и рабочими встречал на Финляндском вокзале Ленина и слышал его речь с броневика. Я стоял в плотной толпе и чувствовал, как во все поры моего тела силы наливаются. Думалось: да поставь капиталисты против нас тысячи пушек, выведи миллионное войско, мы все сомнем и своей цели добьемся. Вот каким я стал, когда Владимира Ильича послушал! Ко мне словно бы перешла частица ленинской энергии, которая и позволила потом преодолеть все трудности в борьбе. А трудности, я вам прямо скажу, были огромные. После ранения на фронте я приехал в родную деревню, где меня сразу же избрали председателем комитета бедноты Зембинской волости и членом Зембинского ревкома. Дел было невпроворот: и землю помещичью делить, и допризывников обучать, и голодным помогать, и зерно для сева доставать. Мы, комитетчики, ночей не спали. Доставалось нам, пожалуй, не меньше, чем на фронте. А однажды какая-то сволочь мне записку подбросила: знай, мол, что пуля для тебя уже приготовлена. Прочитал я грязные слова и погрозил кулаком невидимому врагу: не таковский я, чтобы пули бояться, на испуг нас не возьмешь! После этого меня на работу еще пуще охота взяла, хотя от голода и бессонницы чуть с ног не валился.
А в августе 1919 года на нашу землю снова беда пришла. Незваные гости пожаловали — польские захватчики, а с ними вернулись помещики Дрешер и Гракович. Как увидели они меня, так сразу и сцапали, а потом передали 13-му польскому уланскому полку. Солдаты до полусмерти избили моего отца, жену и сестру, а меня на расстрел в лес повели. Смерти я не боялся. Было только горько и обидно, что мало успел сделать и что не придется посмотреть, как под руководством Ленина народ новую жизнь построит. Но мне удалось избежать расстрела. Я спасся потому, что большевики научили меня никогда не вешать носа, не теряться в минуту смертельной опасности. Когда наша повозка въезжала в лес, я заметил, что уланы о чем-то между собой разговорились, и воспользовался этим — спрыгнул с телеги и во весь дух побежал в кусты. Солдаты гнались за мной, стреляли, но в лесу какая стрельба — не попали.
Ануфрий Дмитриевич дальше рассказывал о том, как он и его односельчане вздохнули свободно, полной грудью при Советской власти, строили по заветам Ленина новую жизнь на социалистических началах.
— Трудностей было немало, — говорил Якубовский, — но мы не из таких, чтобы перед ними опускать руки. Все преодолели и жизнь свою построили как надо…
— Видать, у тебя, Ануфрий Дмитриевич, и поныне старая закалка осталась? — спрашивали раненые.
— Осталась, родные, — отвечал партизан. — Не сломить меня фашистам, кишка у них тонка на советского человека…
Вот и весь ответ на «русскую загадку».
В конце августа 1943 года из бригады «Дяди Коли» прибыло донесение:
«На нашу сторону перешел в полном составе взвод словацких велосипедистов из второй пехотной дивизии во главе с Войтехом Шатара».
Приятно, конечно, было узнать об этом. Но удивляло другое: как фашистам удается формировать на территории оккупированной Чехословакии все новые и новые дивизии? Еще год назад мне приходилось встречаться на Полесье со словацкой дивизией прикрытия, а теперь вот под Минском появилась еще одна — вторая пехотная… «Как это так, — думал я, — в Чехословакии с каждым днем все сильнее развертывается подпольное и партизанское движение, и в то же время — от факта никуда не уйдешь — фашисты прислали в Белоруссию новую дивизию, сколоченную из наших славянских братьев словаков?» Это не укладывалось в сознании.
— Гитлеровцам выгодно, чтобы братья воевали против братьев, — такое заключение сделал комиссар бригады «Железняк» Степан Степанович Манкович, когда я ему рассказал о донесении Лопатина. — И они, видимо, идут на все, чтобы натравить чехов и словаков на русских.
— Нет, из этой затеи у немцев ничего не выйдет!
Припомнились встречи с солдатами и офицерами 101-го полка дивизии прикрытия на юге Минщины, наши большие совместные дела. Я ясно представил себе Яна Налепку, Штефана Тучека, Яна Микулу, Сороку, Андрика… Таких патриотов, горячо любящих братский советский народ, в дивизии прикрытия было много. Чехи и словаки не хотели поднимать оружие против белорусских партизан, поэтому гитлеровское командование вынуждено было перебросить дивизию в другое место.