— Н-н-ни-и-че-го-о не понимаю, — пожимал плечами перепуганный немец. — Р-р-р-усская загадка…
А вот еще одна «русская загадка».
…С бригадой «Дяди Коли» был тесно связан Ануфрий Дмитриевич Якубовский — пожилой крестьянин из деревни Ганцевичи Плещеницкого района. Фашисты живьем сожгли его девяностошестилетнего отца Дмитрия Доминиковича, расстреляли сестру Анастасию, брата Митрофана вместе с его женой Еленой и сыном Леонтием, мужа родной сестры Антоли — Сергея Шабана. На руках Ануфрия Дмитриевича умер от тифа брат Михаил. На фронте погибли брат Иван и племянники Александр и Михаил.
Ануфрий Дмитриевич поседел, высох, согнулся. Но ничто не могло поколебать его волю к борьбе, ослабить богатырский дух. Старый партизан продолжал ходить в разведку, подвозил пищу на заставы, строил укрепления в партизанской зоне. Он отдал свой дом под госпиталь и добровольно взял на себя тяжелые обязанности санитара, днем и ночью ухаживая за больными и ранеными.
Находившиеся на излечении партизаны удивлялись неистощимой силе и энергии Ануфрия Дмитриевича, горячо благодарили его.
— Что вы, что вы! — говорил старый партизан. — Вы же сыновья и братья мои. Без вас и жизни у меня нет…
— У тебя, Дмитриевич, сил на троих молодых хватает, — восторгались раненые.
— Хватит, родные, хватит, — отвечал старик.
— Откуда же ты их берешь? Посмотри на себя: кожа да кости!
— Старая закалка, — отвечал Ануфрий Дмитриевич, и сухое, морщинистое лицо его озарялось улыбкой.
По просьбе раненых Якубовский рассказывал о себе, о своей жизни.
— Хватил я, братцы мои, в молодости лиха и горюшка, — начинал Ануфрий Дмитриевич, подсаживаясь на нары поближе к раненым. — Бог-то, видать, это лихо на семерых приготовил, да получилось так, что мне одному оно досталось. До первой мировой войны работал я батраком у помещиков Дрешера и Граковича. Дрешер владел у нас Ганцевичами, а Гракович — Замошьем. Вот пауки были, пососали они людской кровушки! Лето, бывало, проработаешь, свету белого не видишь, от зари до зари спину гнешь, а придешь за расчетом — копейки на руки приходятся, рубаху не купишь. Пожалуешься — вышвырнут, как собаку, гроша ломаного не дадут. И выходило так: работал я у помещиков долгие годы, а зарабатывал только себе на прокорм да на холщовую одежонку, чтобы кое-как срам прикрыть.
Когда в четырнадцатом попал в армию, то мне военная служба раем показалась, хотя и муштровали нас, как Сидоровых коз, и зуботычины иной раз получал. Да все ж человеком себя чувствовал: одет в добротную форму, избавился от своих латаных штанов, в которых перед девчатами стыдно было показаться, да и кормили неплохо: щи, каша. Стояли мы в Финляндии, возле Гельсингфорса. Раздобрел я на казенных харчах, в тело вошел, силенку почувствовал. Был у меня друг в нашей 32-й пешей Смоленской дружине — Михаил Коновалов, рабочий ткацкой фабрики из Питера. Он свел меня со своими друзьями-солдатами Федором Зуевым, Степаном Сивцовым и Максимом Гринем. От них я и услышал впервые о Ленине и его партии, о том, что не царя-батюшку надо защищать, а новую жизнь для народа завоевывать, чтобы самим хозяевами быть, землей владеть, фабрики и заводы у капиталистов вырвать.
И так все это пришлось мне по душе, что однажды сказал я Коновалову:
— Передайте Ленину, что он всегда на меня может рассчитывать.
Михаил рассмеялся и говорит:
— Ленину, может, и не передам, а комитету нашей социал-демократической организации скажу обязательно.