Волосы у Нильса стояли дыбом, он говорил так возбужденно, что слова наскакивали друг на друга. От взгляда, который он бросил на Аднана и Халила, у Билла перехватило дыхание.
– Вы такие наивные, верите в гуманитарную помощь, – а в результате через границу нам на голову валятся насильники и воры. Вы дали им себя обдурить, купились, как два идиота, – надеюсь, вы поняли, как ошибались? И пусть этот гад, который убил ребенка, сгниет в тюрьме, и…
Ладонь Гуниллы приземлилась на щеку Нильса с таким звонким шлепком, что эхо разнеслось по дому. Парень охнул и с изумлением уставился на мать. Внезапно он снова превратился в ребенка.
– Да пошли вы все к чертям собачьим! – закричал Нильс и кинулся вверх по лестнице, прижимая руку к щеке.
Билл посмотрел на Гуниллу, которая стояла и разглядывала свою руку. Обнял жену, затем обернулся к Аднану и Халилу, топтавшимся в нерешительности.
–
От всего этого на душе у него стало гадко. Он хорошо знал свой поселок. И людей, живущих тут. Чужое, непривычное здесь никогда не принимали с распростертыми объятиями. Если парня из центра для беженцев заподозрили в убийстве, скоро начнется черт-те что.
– Я поехал в участок, – сказал он, засовывая ноги в ботинки. – И передай Нильсу – когда я вернусь, у меня с ним будет серьезный разговор.
– Я первая на очереди, – ответила Гунилла.
Когда они отъезжали от дома, Билл увидел в зеркале заднего вида Гуниллу, стоящую на крыльце со скрещенными на груди руками и мрачным выражением лица. На мгновение он даже пожалел Нильса. Но потом увидел страх в глазах Аднана и Халила – и сочувствие к сыну мгновенно растаяло.
Джеймс взбежал вверх по лестнице. Слухи, поползшие по поселку, взбодрили его, зарядили новой энергией.
– Я так и знал! – воскликнул он, распахнув дверь и посмотрев на Хелену, которая вздрогнула от его выкрика, стоя у кухонной мойки.
– Что стряслось?
Она резко побледнела, и Джеймс в очередной раз поразился ее слабости. Без него она точно пропала бы. Ему пришлось всему ее учить, от всего защищать…
Он плюхнулся за стол.
– Кофе. Потом расскажу.
Хелена, похоже, только что поставила кофе – напиток как раз капал через фильтр. Она взяла его чашку, налила из кофейника, хотя в него по-прежнему текло, и подала ему с небольшим количеством молока. Ни больше, ни меньше.
– Они задержали человека за убийство девочки, – произнес Джеймс, когда Хелена подняла кофейник, вытирая тряпкой нагревательную пластину кофеварки.
Внезапный звук кофейника, разбившегося о пол, заставил его вздрогнуть, так что он пролил кофе себе на рубашку.
– Что ты творишь! – выкрикнул, вскакивая со стула.
– Прости, прости, – пробормотала Хелена и поспешно пошла за совком и шваброй, стоявшими у кухонной двери.
Пока она убирала с пола, Джеймс потянулся за бумажным полотенцем и стал оттирать свою рубашку.
– Теперь придется покупать новую колбу, – проговорил он, садясь на место. – А денег мы не печатаем.
Хелена продолжала молча убирать осколки. Этому она научилась за долгие годы – чувствовать, когда лучше промолчать.
– Я зашел на площадь и там услышал эту новость, – сказал Джеймс. – Им оказался один из тех, которые живут в лагере для беженцев. Никто особо не удивился.
Хелена перестала подметать, ее плечи опустились. Но она тут же продолжила свое занятие.
– Они уверены? – спросила, пересыпая осколки в пустой пакет из-под молока, который осторожно поставила в помойное ведро.
– Деталей не знаю, – ответил муж. – Слышал только, что взяли парня. Шведская полиция не являет собой чудо эффективности, однако они не могут арестовывать народ без оснований.
– Ну что ж, – сказала Хелена и вытерла столешницу тряпкой, которую тут же выжала и аккуратно повесила на кран. Затем обернулась к Джеймсу. – Тогда все наконец-то позади.
– Да, все закончилось. И давно. Я позабочусь о тебе. Я всегда о тебе заботился.
– Знаю, – проговорила Хелена и опустила глаза. – Спасибо, Джеймс.
Их разбудил грохот расколотой в щепки двери. Секунду спустя они уже были в спальне, схватили его за руки, поволокли с собой. Первое инстинктивное желание Карима было сопротивляться, но, услышав крики детей, он сдался – не хотел, чтобы его избили на глазах у детей. Со многими другими это уже случилось – сопротивляться не имело смысла.
В последующие сутки он лежал на холодном влажном полу в комнате без окон, не зная, что снаружи – ночь или день. В ушах звенели крики детей.
Удары сыпались на него градом. Раз за разом ему задавали одни и те же вопросы. Они знали, что Карим располагает документами о тех, кто противостоит режиму в Дамаске, и желали, чтобы он отдал эти документы. Поначалу Карим отказался, заявив, что его как журналиста нельзя заставить выдать свой источник, но последовали сутки пыток, и в конце концов он дал им то, чего они требовали. Сообщил имена, места встреч. Во сне, в краткие тревожные минуты сна, Карим видел перед собой тех, кого выдал, – видел, как их выволакивали из дома, как плакали их жены, кричали дети…
