Она знала, что играет хорошо – просто великолепно. Видела это после каждой сцены по глазам съемочной группы. Отчасти это объяснялось тем, что Мария ощущала своеобразное родство со своей героиней. Ингрид была непростой личностью – сильной и дружелюбной, однако умела быть беспощадно целеустремленной. В ней Мария узнавала себя. Разница заключалась в том, что Ингрид испытала любовь. Она любила и была любима. Когда она умерла, ее оплакивали не только те, кто видел ее на экране, но и близкие, для которых она много значила.
У Марии близких людей не было. Во всяком случае, в таком смысле. Лишь Хелена когда-то проникла ей в душу. Возможно, все сложилось бы иначе, если б в тот день Хелена не положила трубку. Возможно, в ее жизни были бы люди, которые станут горевать о ней, как горевали по Ингрид…
Но какой смысл плакать над тем, чего не вернешь? Некоторые вещи изменить нельзя. Актриса медленно закрыла за собой дверь, чтобы вернуться на съмочную площадку. Джесси справится сама. Самой Марии в этом возрасте не на кого было надеяться.
Хелена дрожала, стоя на ветру на лестнице ратуши. Отрицать это было невозможно. Она боится. Боится так, как бывает, когда поступаешь неправильно – и знаешь об этом. Ярлычок на шее простого платья из H&M щекотал ее, но она оставила его на месте. Благодаря ему ей было на чем сосредоточиться.
Строго говоря, Хелена даже не знала точно, когда все решилось. Или когда она согласилась. Внезапно это стало почти свершившимся фактом. Вечерами Хелена слышала, как ее родители ругаются по этому поводу; слов было не разобрать, только голоса, разговаривающие на повышенных тонах, но она знала, о чем они спорят. О ее браке с Джеймсом.
Папа Карл-Густав убедил ее, что так надо для ее же блага. Он всегда знал, что для нее лучше. Она лишь молча кивнула. Так все всегда и было. Они заботились о ней. Оберегали ее. Хотя она этого не заслуживала. Она знала, что должна быть благодарна, что ей повезло, что она не заслужила их заботы.
Возможно, границы ее мира слегка расширятся, если она сделает, как они говорят. Годы, прошедшие с того страшного дня, Хелена провела словно сидя в клетке. И по этому поводу она никогда не задавала вопросов. Просто все было именно так. После школы она прямиком шла домой; весь ее мир ограничивался домом, а единственными людьми, с которыми она общалась, были папа, мама – и Джеймс.
Он часто уезжал за границу. Воевал в других странах. Или отстреливал негров, как говаривал папа.
Когда Джеймс возвращался в Швецию, то проводил в ее семье почти столько же времени, что и у себя. Странная атмосфера царила в доме во время подобных визитов. У папы и Джеймса был свой особый мир, в который больше никто не допускался. «Мы как братья», – говорил Карл-Густав. До того, когда все произошло. До того, как им пришлось уехать.
Неделю назад позвонила Мария. Хелена сразу узнала ее голос, хотя он изменился, стал взрослее. Ее словно отбросило на много лет назад. На мгновение она снова почувствовала себя тринадцатилетней – когда вся ее жизнь вертелась вокруг Марии.
Но что она могла сказать? Все равно ничего уже не исправишь. Хелена выходит замуж за Джеймса – после того, что случилось, просто нет никакой альтернативы. После всего, что он сделал для нее.
Правда, Джеймс того же возраста, что и папа, но он отлично выглядел, стоя рядом с ней в своей военной форме, и мама так обрадовалась возможности в кои-то веки красиво одеться – хотя даже вечером накануне свадьбы Хелена слышала, как они с папой ссорились.
Но в конечном итоге все всегда решал папа.
Они решили, что венчания в церкви не будет. Краткая процедура в ратуше, а потом ужин в банкетном зале гостиницы. Затем они с Джеймсом переночуют в доме ее родителей, прежде чем отправиться в его – вернее, теперь их – дом во Фьельбаке. В тот дом, из которого однажды уехала ее семья. Никто и не спросил Хелену, да и как она могла бы возражать? Удавка у нее на шее сдавливала горло днем и ночью, напоминая ей о тысяче причин, по которым лучше закрыть на все глаза и плыть по течению. Но маленькая часть ее рвалась наружу, тоскуя по свободе.
Хелена покосилась на Джеймса, когда они подошли к судье, который должен был поженить их. Может быть, он готов дать ей немного свободы? Ей восемнадцать, она взрослая. Уже не ребенок.
Она попыталась взять его за руку. Разве не так обычно делают? Разве не держатся за руки, когда женятся? Но Джеймс сделал вид, что ничего не замечает, и продолжал держать руки сомкнутыми. Ярлычок на шее кололся, когда она слушала слова судьи. Он задавал им какие-то вопросы, на которые Хелена пока не знала как отвечать. Но она произнесла «да» там, где было нужно. Когда все свершилось, взглянула в глаза маме. Харриет отвернулась, зажав рот кулаком. Однако ничего не сделала, чтобы остановить то, что происходило.
