Фелисия грустно улыбнулась. Может это и было так. Но вряд ли бы она прижилась в его обществе. Ей не было там места. Ведьме было суждено прожить пусть и скучноватую, но яркую и насыщенную жизнь именно здесь — в небольшой деревеньке. И бороться с механизмом здесь, может совсем неумело, но по своему, как умеет. Винсент был прав — она совершенно отказывалась подчинятся законам и правилам. К чему? Ходить на исповедь, признаваться в грехах, постыдных мыслях и священник будет отпускать ей их? Никогда. Они всё равно останутся с ней, даже если она получит благословение самого Господа.
— Я не могу, — повторила Фелисия. — Прошу вас, не держите зла. Я никогда не буду чувствовать себя хорошо в том мире, откуда вы прибыли. В больших городах мне всё чужое. Мне гораздо лучше здесь, пусть в глуши даже Богом забытой, но у меня всё есть, чего я бы хотела.
— А любовь? — вдруг спросил мужчина, — Разве не мечтает каждая девушка найти и познать её — чистую и прекрасную?
— Разумеется, — голос разбивался на осколки. — Каждая. Но вы уже поняли, кажется, что я не из простых леди. Мне это не интересно. Я бесконечно влюблена в другое.
Она набрала побольше воздуха в грудь, стараясь найти в себе смелость, что бы заговорить.
— Мне не убежать от себя, Винсент. Я влюблена в эту деревню, в этот Лес. Во всё то, что меня окружает — зримое или же не доступное человеческому взору. Моя безумная душа... она ничуть не устала, не утомлена смехом Судьбы-злодейки. За жизнь я лишилась много и многих, но от того не перестала бесконечно любить этот мир. Я могу рассказать вам, — она подалась вперёд, сбрасывая наконец с себя все оковы и цепи. — Могу рассказать вам, как поёт ночь. И как я кружусь в этой ночи в диком, сумасшедшем танце. Мне хочется в такие моменты смеяться и плакать, а беды — они бегут прочь от костра. Могу показать, как сила трав способна сбить любой жар, как одни могут подарить покой, а другие — защиту от невзгод
Точно заворожённый, ван Ален наблюдал за тем, как Фелисия начинает распаляться, всё больше и больше проявляя ведьминскую натуру. Но она не пугала, а наоборот... он и правда видел. Видел, чёрт возьми!
— Сотни историй, они все здесь, в моей голове. И мы можете посчитать меня сумасшедшей и будете правы, безоговорочно правы, но мне приятно это безумство. Она позволяет дышать каждый день, как в первый раз, радоваться любой мелочи! Это потрясающе и вы даже в самых красочных фантазиях не сможете представить, насколько! И так было всегда, испокон веков и мне больно от того, что люд отвергает свои корни. Но даже эта боль... — она задумчиво, мечтательно улыбнулась. — Даже эта боль не причиняет ничего, кроме приятной и щемящей тоски.
Ощущение чего-то восторженного селилось трепещущей птицей в груди. Уносило далеко, как если бы она, прикрыв глаза, рассказывала Дэниалу историю. Из сознания лилась печальная песня, и этот огонь, пламенный и жаркий, распаляя ещё сильнее, подхватывая и тут же бросая вниз.
— Фелисия...
— Нет, послушайте...
— Фелисия, вы прекрасны, — выдохнул мужчина, — Сейчас, здесь, в этой точке времени, вы само совершенство. И все эти лица, смотрящие с витражей церкви, они все блекнут, едва только я вижу вас.
Она застыла, огромными от волнения глазами глядя на Винсента и что-то щемило. Но не тоска по миру, нет, что-то другое. Она была с ним согласна, но с одним лишь отступлением — этот момент был прекрасен. Сам по себе. Её речью и тем, как он смотрел на неё, а во взгляде плясали весёлые огоньки пьяного извечно восторга.
— Если бы вы только могли пойти со мной, — прошептала ведьма. — Сбросить с себя все оковы, снять терновый венец. Я бы вылечила вашу распятую душу и показала бы этот безумный, жестокий, но такой красивый мир. И мне... мне бесконечно жаль, что это останется только словами.
Душу рвало на части. Шара билась в цепях, кричала и умоляла и Фелисии было всё сложнее не обращать на птицу внимания. Жалость топила, утягивала на дно и не давала сделать и глотка свежего воздуха.
— Так отправляйтесь со мной.
— Моё место здесь, Винсент, — она пожала плечами. — И нигде боле. Здесь.
