Я оглянулась на него и тут же увидела расправленное и опущенное на землю крыло госрида. Странно, но и тут я не испугалась.
Взобраться на госрида оказалось не так просто. С крыла я банально скатывалась как с горки. Поручней-то у птицы не было. А хвататься за перья я побоялась. Вдруг вырву или больно птичке сделаю, и она меня своей зубастой пастью клюнет. Благодарность благодарностью, но если бы мне волосы на голове вырвали, я о всякой благодарности вмиг бы позабыла.
Невероятно, но положение спас куратор. Подхватив меня на руки, он довольно уверенно зашагал вместе со мной по упругому белому крылу. От неожиданности я вцепилась в его мантию мертвой хваткой и в панике осознала, что не могу произнести ни слова. Я, особа, которая славится своей говорливостью, несдержанностью на язык и поступки, циничностью, наглостью и беспринципностью, словно онемела.
— Ветер, — впервые обратился куратор ко мне по имени. — Мы уже дошли, можете садиться.
Что? Это он вообще о чем? Куда садиться? Зачем садиться?
— Ветер, если вы не отпустите мою мантию, — хриплым голосом продолжил куратор, — я не смогу посадить вас на Грааза.
— А?
— Расслабьте ваши пальцы и отпустите меня, я посажу вас на госрида.
Я смотрела на куратора и никак не могла понять, о чем он говорит. Это было словно помешательство. И немалую роль в этом сыграл запах, который шел от мужчины. Чуть горьковатый, немного похожий на смесь запахов черного шоколада и сосновой смолы. Но в то же время запах был свежим, как будто после грозы. Невероятное и совершенно неожиданное для меня сочетание.
Куратор тоже смотрел на меня как-то странно. Его нервно поджатые губы, сурово сдвинутые брови, ходящие желваки — все это говорило о том, что я очень сильно раздражаю его своим присутствием в этом мире, и он был бы очень рад избавиться от меня. Но одновременно с этим в его глазах было что-то, чему я совершенно не могла дать названия. И это что-то начало меня словно затягивать. Это напугало. И мгновенно отрезвило.
— Простите, — я как ошпаренная соскочила с чужих рук, но не удержала равновесие, поскольку мои ноги сразу же утонули в мягких невесомых перьях.
Куратору пришлось подхватить меня и прижать к себе, чтобы я снова не упала. На этот раз уже с довольно приличной высоты.
— Студентка Елизаветандреевна, просто, держась за мои руки, сядьте.
Магистр Далорос осторожно отпустил мою талию, тут же перехватывая мои руки.
Легко сказать сесть, когда тебя штормит непонятно отчего. Еще и госрид неизвестно что клекочет, словно насмехаясь над нашей возней.
И все же я села. Как только я это сделала, куратор шарахнулся от меня как от прокаженной и в два прыжка добрался до земли.
Не больно-то и надо. Я фыркнула, ощущая, как странное наваждение начинает спадать, и мне стало заметно легче дышать. Я и сама прекрасно с госридом справлюсь.
А птичка меж тем, сделав широкий взмах, начала стремительный взлет.
— Мамочки! — заорала я. — А за что здесь держаться?
Прилетели мы к гнезду. Спускаться было намного легче, чем подниматься. Оказалось достаточным всего лишь скатиться с любезно предоставленной мне горки-крыла. О том, что предстоит еще назад забираться, я вспомнила лишь после того, как спустилась.
От раздумий на тему, как забираться обратно на госрида, меня отвлек писк. Ко мне ковылял один из птенцов. Ковылять-то он ковылял, но настолько стремительно, что я не заметила, как была сбита, повалена на землю, точнее, скалу, и обслюнявлена.
Опять! И пусть не полностью и не зловонной зеленой жижей, но все-таки, когда тебя облизывает крокодилья пасть, да еще покрупнее, чем у земного крокодила, приятного мало. А самое обидное, что папаша-госрид при этом хохотал. Ничем другим его ритмичное щелканье я назвать не могла.
Из-под выражающего радость птенца мне удалось выбраться минут через десять. Видимо, у него просто язык пересох меня облизывать, и я была благополучно отпущена почти на свободу. Почти, потому что отходить от меня птенец не собирался. Прыгая вокруг, он был настолько искренен в своей радости, что я не удержалась и начала его гладить. Перья у птенцов были пока что только на крыльях и куцем хвосте, остальные участки тела все еще покрывал белый нежнейший пух. В прошлый раз я совершенно не обратила на это внимание, сейчас же мои руки буквально утонули в шелке невесомости и нежности. За эти невероятно теплые ощущения я оказалась готовой простить птенцу не только свое обслюнявленное лицо и руки.
Вволю наигравшийся со мной птенец вскорости был отправлен папашей-госридом в гнездо, а мне снова было предоставлено крыло в роли трапа. Заранее представив себе все ужасы самостоятельных попыток взобраться на спину госрида, я ступила на белые гладкие перья. И тут Грааз сделал то, чего я никак от него не ожидала. Госрид поднял вместе со мной крыло, и я опять как по горке скатилась с него, только на этот раз прямо на спину птички.
То есть он и раньше мог так сделать?
