Я терпела его рядом с собой несколько недель, но потом начала раздражаться из-за криков, из-за просьб Рамилии взять его на руки и в итоге выслала из замка. Отселила его с няньками в одну из усадеб в сутках езды от себя. И все наладилось: будто ничего и не было, — покачала она головой, а Никандр видел, как сложно дается ей каждое слово. Она сгорбилась, опустила взгляд в пол, будто ей резко стало нехорошо. — Мне приносили о нём доносы, Рамилию я отправляла к нему, чтобы она лично проверяла все ли в порядке, но сама не хотела его видеть. Меня больше интересовала политика, сторонники, враги, покушения… да те же волки в лесах Салии меня волновали больше, чем собственный ребёнок.
Теперь понимаешь? — поинтересовалась она, подняв на Никандра взгляд полный боли. — Я прекрасно понимаю свою мать, потому что сама была ею. У меня тоже был нежеланный ребёнок от насильника. Я вроде и его мать, вроде должна оберегать и любить, но смотреть на него без боли не могла…
Я понимала, что повторяю судьбу Махлат, отказываясь от Дамия, понимала и что он ни в чём не виноват. Он такая же жертва, как и я сама. Понимала, что он не должен нести вину за грехи отца. И прекрасно понимала, что такое быть брошенным ребёнком…
Где-то через полгода после его рождения, я начала заставлять себя навещать его несколько раз в месяц. Он уже к тому времени научился сидеть и начинал есть мягкую еду… а я только решила попробовать с ним познакомиться, — у Ламии по щеке покатилась слеза. — Я с ним гуляла, кормила его, училась одевать, купать… Я старалась не думать о том, что было, пыталась полюбить его. Думала, что если моя больная мать смогла это сделать для меня, почему я, здоровая, не могу то же сделать для собственного ребёнка?
Он начал меня узнавать, улыбаться мне, тянуться. Рамилия в его присутствии называла меня «мамой» и через несколько месяцев он тоже назвал меня мамой… Я учила его ходить, говорить… Но погоня за властью была для меня всё равно на первом месте. Да и простить оскорбления я никак не могла. Поэтому так и не перевезла его обратно в замок… а потом он заболел.
Простыл. Гулял с няней и попал под дождь. Красное горло, сопли, жар.
Я узнала об этом утром, но у меня были важные переговоры, и я отмахнулась: не страшно, отправьте к нему лекаря, всего лишь простуда. На следующий день мне доложили, что жар сбить не могут. Я послала в замок Рамилию. На следующее утро она прискакала перепуганная и усталая — скакала верхом, что в её возрасте и с её положением говорило само за себя. Она просила меня срочно ехать к Дамию и осмотреть его лично. Говорила, что он очень плох. Его лихорадит. Но я разозлилась: что у меня за лекари такие, если не могут сопли у ребёнка вылечить? И отправила её в столицу за лучшим целителем. Через два дня наутро она вернулась с телом, — Ламия закрыла рот рукой и передернула плечами, будто ей резко стало холодно.
Никандр поднялся из-за стола и прихрамывая быстро подошёл и сел перед ней на пол, вытянув больную ногу и взяв её за руки. Молча сжал холодные кисти в знак поддержки. Она ответила ему тем же, переплетая свои пальцы с его.
— Что я за мать, Никандр? Я каждый чих лечу у своих служанок, выхаживаю любую собаку, а сына осмотреть даже не попробовала. Он умер от обычной простуды, от жара, который сбить не смогли. В одиночестве. Среди чужих теток, — из глаз её хлынули слезы, и она громко вздохнула, задыхаясь от рыданий. Никандр потянул её на себя, заставляя спуститься с кресла на пол и крепко обнимая. — Я с тех пор и ненавижу просыпаться по утрам. Стойкая ассоциация: утро — значит плохие новости или смерть. Поэтому сплю днём, чтобы просыпаться вечером. Если сплю ночью, то либо уснуть долго не могу, либо мучаюсь от кошмаров.
Я так ненавижу себя за то, что сделала с Дамием! Я стала таким же монстром, как и отец: убивала, убивала и вот… убила собственного сына. Бездействием. Своими амбициями. Своей гордостью. Своими страхами.
Я заслужила это проклятье. Оно мне дано в наказание за грехи молодости. Я чудовище. Знала, что убийство противно природе, но убивала и убивала. Ради власти, ради гордыни. И в итоге очутилась перед гробом сына. Собственного сына, которого даже на руках толком не держала, не целовала, не обнимала. Я осуждала свою мать за нелюбовь, но сама поступила в несколько раз хуже! Моя мать меня спасла, она меня вырастила, я выжила. А я Дамия похоронила!
— Ламия успокойся, — попросил он её, когда она начала вырываться из его объятий. — Успокойся. Ты сама сказала: это в прошлом.
