Иногда бойцам удавалось настигнуть немцев раньше, чем те успевали спалить деревню дотла. Однажды в мае семья крестьян, благодарных за спасение, пригласили Настю и других девушек к себе в дом. Крестьяне зарезали курицу, и, хотя разделенной на шестерых взрослых людей еды было мало, вкус свежеприготовленной курятины показался Насте божественным. Обычно они ели хлеб и немного конины. А потом крестьяне уступили им свою кровать и ушли ночевать в амбар.
Прислонив винтовки к стене в пределах досягаемости, девушки сбросили с себя сапоги и тяжелые куртки. Обычно на этой кровати спали муж, жена и двое детей. Но для четырех женщин места было мало, и они прижимались друг к другу, как в гнезде из соломы в лагере. Улегшись, еще полчаса они хихикали.
– Как в старые времена в лагере, да? – пошутила Ольга, устраиваясь поудобнее на краю кровати. – Если кто-нибудь испортит воздух, я выкину его отсюда, все поняли?
– От нас так воняет, что никто и не заметит, – отозвалась Настя с другого края. На самом деле она давно не замечала дурных запахов. Лежать на матрасе было настоящим блаженством. Девушка попыталась припомнить, когда она в последний раз спала на кровати.
И прежде, чем провалиться в сон, она неожиданно вспомнила.
Зажатая между боевых подруг, которые спали, не раздеваясь, Настя видела во сне, как она – чистая, обнаженная и предельно возбужденная – лежит в объятиях Алекс.
Алекс стояла под проливным дождем на базе в Портсмуте, прикрывая одной рукой объектив фотоаппарата. Она снимала начало высадки. Тысячи солдат бежали мимо нее к моторным катерам, которые должны доставить их на транспортные суда.
В очередной раз, протерев объектив, журналистка сменила место и сделала хороший кадр очередной группы американских солдат, бежавших к моторкам. Из-за сливавшихся шлемов они походили на бугристый панцирь на спине какого-то огромного жука, быстро перебиравшего лапами.
–
Она узнала цитату, заученную еще в колледже, и, обернувшись, узнала и человека, который произнес эти слова. Роберт Капа, ее главный фотограф-соперник.
–
Роберт подошел к девушке и встал рядом, всматриваясь в заполненную судами гавань. Он поднял руку в театральном жесте.
–
Алекс усмехнулась. Вспомнив финальные строки речи Генриха, и продолжила в голос с Робертом.
–
– «Генрих V», – произнесла Алекс. – Почти так же хорошо, как речь Черчилля «Мы будем сражаться на пляжах», так ведь?
– Я полагаю, людям нужно услышать нечто подобное, когда они идут на смерть, – сказал Капа, раскрывая над ними зонт.
Роберт оказался весьма привлекательным мужчиной, смуглым, с экзотической внешностью и густыми бровями. Его работы во многом походили на то, что делала сама Алекс, но его снимки всегда вызывали у нее восхищение. Теперь оказалось, что он нравится ей и как человек.
– А что насчет военных корреспондентов? – спросила Алекс. – Быть может, нам стоит придумать нечто похожее, как думаете? «Мы, горстка фотографов-любителей и папарацци». Что-нибудь в этом роде.
Роберт рассмеялся теплым смехом.
– Я видел ваши снимки с Восточного фронта. У вас хорошо получается.
– Слышала, у вас тоже, – пошутила Алекс. – Вы участвуете в высадке?
– Да, во второй волне.
– Тогда удачи. Мне уже довелось побывать под обстрелом, правда, находясь в самолете. И я особо не горю желанием стоять по колено в холодной воде с одной лишь с камерой в руке, когда вокруг дождь из пуль.
– Думаю, это что-то вроде дня св. Криспиана, как у Генриха V. Я иду туда ради славы. Если у меня все получится, обо мне будут говорить. А вы?
– Я тоже поеду через пару недель. Но слава здесь ни при чем.
Капа озадаченно посмотрел на коллегу, словно пытаясь понять, какая еще причина могла побудить фотографа стремиться к театру военных действий.
– Что ж, тогда, может, еще увидимся. – Роберт закрыл зонт, оставив Алекс под дождем, и вернулся в ангар.
Девушка постояла еще немного на улице, радуясь, что журналист не спросил, зачем она поедет. Не могла же она ему сказать, что собиралась искать женщину, любить которую ей было нельзя.
