— Все ведь непросто, да? — говорю ей, зная ответ наперед. — И есть цена… какая? Что я оставлю, если решу уйти?
— Ничего.
Вода похожа на каплю ртути.
И каплей же ложится в мою ладонь. Теплой. Пожалуй, это единственное тепло…
— Я выпью и вернусь?
— Да.
— И… что потом?
— Дверь закроется.
— Какая?
Да почему мне приходится вытягивать все по слову?
— Иди, — богиня бросает что-то на землю, и тотчас из нее прорастают травы. Лунные лютики? Их еще называют кладбищенскими. Не те, желтенькие, безобидные почти, которые растут, почитай, везде, было бы сыро да сумрачно. Нет. Полупрозрачные белесые стебли и цветы такие же, махонькие, невзрачные.
Ядовитые.
…собери три лепестка, добавь каплю лунного света…
Ступать боязно.
— В любой момент ты можешь вернуться…
— А дверь?
Богиня вздыхает.
И отступает.
Да, дверь будет. Там, на другом конце тропы… и я иду. Шаг. И снова. И первые даются с трудом, но я иду… и мир меняется. Серый становится плотнее, тяжелее. Он сгущается над головой до черноты. Пугает. Но я иду.
Я не боюсь.
Больше не боюсь.
Гришка. Он брел рядом, как-то неловко заваливаясь на одну сторону.
— Ты… — крик его донесся сквозь гул ветра. И я остановилась. — Ты… ты во всем виновата!
— В том, что ты меня убил?
— Я… я…
Он менялся. Стремительно так. То вдруг старея, превращаясь в уродливейшего морщинистого деда, то снова становясь собой, прежним, улыбчивым, слегка застенчивым парнем, который когда-то меня окликнул.
— Откуда проклятье? — уточняю. — Розалия дала? Для чего? Точнее, для кого?
Не для меня, надо полагать.
Я была ей нужна.
— Для Игнатьева?
— Он… он…
— Она собиралась что-то сделать. С твоей женой? Нет? С её ребенком? Что-то, чему Игнатьев помешал бы… или помешал бы тем, что жив? Так? Он бы умер, и тогда твоя жена тоже. Без шансов… а ребенок остался бы.
Младенец.
Младенцы — легкая добыча для таких, как Розалия… да и дети.
— Она… она…
— Она бы вырастила его, верно? А потом заняла бы новое тело. С новой душой. С той, что связана. Кровью, силой… легче прошло бы. Запасной, так сказать, вариант… если не выйдет к источнику пробиться.
— Ненавижу!
— За что, Гриша? Это ведь ты меня использовал. Не без моей помощи, но все же… пока нужна была. А перестала — выставил. Потом нашел и снова… а теперь ненавидишь? Это не я изменяла жене. Не я спуталась с ведьмой. Не я во всем и во всех искала выгоды…
Он закричал.
И почти рассыпался. Почти. Кладбищенские лютики шевельнулись. Интересно, сколько у меня времени? Или… здесь время свое, а значит, можно не спешить. У меня его бесконечность.
— Ты… знаешь, каково это, быть нищим? — выкрикнул он. — Знать, что ты принадлежишь древнему роду… знатному роду… но твои предки утратили все! Что из наследства у тебя — долги! Заложенное поместье! И мать с сестрами, которые…
— Которые могли бы пойти работать, как и твоя матушка, раз уж на то пошло.
— В участковые ведьмы?
— Хоть бы и так. Платят неплохо. Оклад, премиальные… нет, Гриша, дело не в долгах. И не в том, что у тебя вариантов не было. Просто тебе хотелось всего и сразу. А я… я была инструментом. Ну да я не в обиде. Честно.
А вот в нем по-прежнему кипела злость.
Кипела и плавилась.
И он тоже. Менялся, наливался то тьмой, то светом. То почти расползался, то превращался в нечто темное… а я видела тени за его спиной.
Старый дом.
Пустой и стылый. В нем всегда холодно, даже в летнюю жару. А с осени холод становится невыносим. С первыми морозами на стеклах оседает изморозь. И пробирается через подоконник.
Топят только матушкину комнату. И немного — детскую.
— Ты наследник древнего славного рода. Твой долг…
Долг.
Всегда только долг.
Учиться. Быть примером. Использовать возможности. Она и сама их использовала, эта некрасивая женщина, так надеявшаяся на мужа. А он взял и подвел.
Умер.
Но остался сын. И дочери. Их она пыталась пристроить замуж, но дочери пошли в нее, и красотой не отличались. Приданое она тоже не могла им выделить. А сила?
Силы крохи.
Тех бы хватило, будь она менее требовательной в том, что касается женихов, но…
— …тебе следует думать не о любви, а о долге, — голос сух и она почти иссохла, темная фигура у запотевшего окна. — Семье требуется твоя помощь, а ты…
Он старался.
Честно.
Учиться. Быть достойным. Оправдывать надежды. Искать. Использовать шансы. Все. Любые. Жить ради…
В какой-то момент мне даже стало жаль Гришку. А еще я поняла, о чем говорила Лилиана. Это больно, когда ломают душу. Когда понимаешь, что вся твоя прошлая жизнь — ошибка. Или если не ошибка, то эта жизнь могла бы сложиться совсем иначе.
И выходит, что Гришка меня любил?
Раньше?
В самом начале… какое-то время? И эта мысль, что у него могло бы быть… что он мог бы быть счастлив, его разрушила? Свела с ума? Или то, что он несчастен, а у меня все хорошо?
Или то, что все его усилия пошли впустую? Столько сил, а… зря? И причиной тому — я? Так ведь проще, если назначить кого-то… кого-то другого, кого можно ненавидеть.
— Иди, — сказала я ему. — Тебе туда…
Я махнула в сторону дуба.
И душа отступила.
Пусть.
Я не виню его… так получилось. У меня тропа из кладбищенских лютиков. И живая вода в ладони. Легкая и мягкая, как пух… выпей и вернись.
