— А потом он сказал, что… город в опасности. Что братья его по вере решили ведьму одолеть проклятую… и что она, верно, с тем не пожелает мириться. Что… желает та ведьма меня извести. И дитя мое тоже, потому-то мне так и плохо.
— А тебе было плохо?
— Очень… запахи эти… и все-то. Все, что съем, оно…
Токсикоз. Обыкновенный токсикоз.
Вот же…
— И ты поверила?
Молчание.
Поверила. И позволила увезти себя. Может, уже тогда надеясь, что это не на время, что навсегда. Мало ли девиц в пятнадцать лет мечтают убежать с любимым на край мира, чтобы на этом самом краю жить в любви и согласии до конца дней.
Только вот редко у кого получается.
— Мы… успели отъехать. Он должен был вернуться на рассвете. Но вдруг закричал. Так страшно. И упал… и я думала, что он… что все… а потом гроза случилась, каких свет не видывал. И я молилась. Сперва старым богам, но те не услышали. Потом… потом стала этому, новому… и тогда-то буря стихла.
Молчи, Яна.
Этой женщины больше нет. Душа бессмертна? Пожалуй, порой это проклятие, ибо обречена она бродить по серым пустошам до скончания времен. У мамы моей хотя бы отец есть. А у него — мать. И у них — их любовь. И подозреваю, что видят они вокруг не серую серость, а нечто совсем даже иное.
— Я… я узнавала. В тот день Господь разгневался на язычников и стер город с лица земли… и это ли не знак? — она коснулась шеи, вновь меняясь. Время, отступив, возвращалось, принося с собой морщины и седину. И сама княжна таяла. — Мы… нашли место… жили… он долго не приходил в разум. Был как маленький ребенок. Но я рядом… я рядом…
Спасала.
И спасла.
— Мы стали мужем и женой. Перед Богом… мой муж был мертв!
Жив.
— Мы даже вырастили то дитя, которое… бросило… вернулось… я обещала её монастырю, во искупление грехов матери, а она…
Это княжна про кого? Про дочь ведьмы, которая вернулась и продолжила род? Обещала… разве можно живого человека обещать.
— А твои дети?
— Сын… только сын живым остался… это все она, ведьма! Прокляла чрево мое! Это она…
Визг развеялся ветром.
А запах стал невыносим.
Он точно подгоняет, но я иду. По тропе. Собираю, правда, не лютиков цвет, который сам в руку просится, но чужие истории, нити судеб. Запутались, связались. Интересно, если получится разобрать-расплести, что будет?
…получит ли кто свободу?
Упокоение?
Души, они ведь не только там, в мире яви, плутают. Здесь ничем не лучше.
А этот воин заступил бы дорогу, если бы мог. И я понимаю, кого вижу. Он похож одновременно и на деда, но куда больше — на дядю. Пожалуй, так бы он выглядел, если бы был здоров.
— Доброго… не знаю, дня или ночи, — я кланяюсь.
И принимаю ответный поклон.
А с ним мне о чем говорить-то? О Византии? Коварных планах её подчинить земли руссов? О миссии секретной? Или о любви, которая все планы порушила. Если подумать, неудобная эта штука, любовь. Еще со времен Елены Троянской понятно, чем оно может для мира обернуться.
А вот…
— Моя вина, — на нем доспех. Я в доспехе ничего ровным счетом не понимаю, но этот красивый. Брутальный. И алый плащ, с плеча стекающий, тоже вполне себе гармонично смотрится. — Я виноват…
— В чем?
Чистосердечное признание — штука хорошая. Но хотелось бы подробностей.
— Я подвел всех…
— Когда уехали с возлюбленной?
— С кем? — а теперь он удивился. И посмурнел. Вздохнул. — Все… не так. Я был поставлен деву хранить. Брак этот во многом состоялся стараниями моего господина.
Басилевса?
— Дева происходила из славного рода. И при благоприятных обстоятельствах дети её могли наследовать земли не только за отцом, но и за дедом, и за дядьями.
Ага, особенно если эти дядья уйдут в мир иной, не оставивши иных наследников. Экая интрига… если не на века — на десятилетия. И чую, не император Византийский за нею стоял.
— Кому ты служил? — задаю вопрос, и получаю ответ:
— Господу. И тому, кто хранит престол Петра…
Ясно.
Не кесарю. А ведь… с точки зрения церкви если… земли русские велики, если не сказать, что необъятны. И князей на них множество, и не все-то спешат новую веру принять да поклониться… а вера — это тоже власть.
Власть порой, она куда хуже любви будет.
— Значит, ты был приставлен…
— Приглядывать. Оберегать. Не допустить, чтобы деве был причинен вред. Еще учит. Наставлять.
— Делать так, чтобы проникалась она новой верой?
— Истинной! — вспыхнул призрак. — Ибо…
— Истинной, — я перебила его. — Извини… время здесь бесконечно, но не я. Я устаю. Стало быть, ты за нею приглядывал и наставлял. А потом увез? Почему?
— Понесла она, — поморщившись, признался дух монаха. Или все же воина? Думаю, воин из него был куда как лучше, чем монах. А я помалкиваю, не уточнаяя, кто отец. — Её собирались отослать раньше. Был… было убежище. Верные люди. Но она понесла. И стала слаба.
Токсикоз? Ну да, забеременеть в пятнадцать лет.
— Почему просто не отложили все?
Молчит.
Не знает? Или…
