Сперва внимательно слушаешь, что тебе говорят, а после уж волю являешь, чтоб с услышанным вдруг в противоречие не вступила.
— Мне сказано было, что они, Рыцари тайного ордена, коии изменены были кровью и Чашей, избрали меня для сотворения нового мира, царства Божия на земле…
А до масонов, если память не изменяет, не одна сотня лет. Хотя… они же ж не на пустом месте появились. Благо всех — такая штука, глубоко заманчивая, которая издревле умы будоражила.
— Крест один лег…
— Мне на грудь, — нарушила молчание ведьма.
— Он стал мечом, коий повинен был удержать тебя…
— А удержал всех, кто оказался в зоне поражения, — завершила я. — И дальше-то что? Мне что делать? Отпустить их?
— Если вытащить… приказать силе, то… они обретут свободу. И многие уйдут сами. Очень многие, — сказала ведьма, глядя на меня.
— Но не все?
— Не все, — подтвердила она. — И помни, что… это иной бог. Он… не любит подобных нам. И сила его…
Испепелит.
Я видела.
— Поэтому, — спрашиваю, сжимая ручку двери. — Они отказывались? Те, кто был до меня?
И понимаю сама.
Поэтому.
Зачем… столько лет, веков даже, покоя. Князь? Ведьма? Да сами они виноваты, если уж на то пошло. Люди? Людей жаль. Но себя еще жальче. Кому хочется умирать, когда жизнь — вот она.
Тихая.
Спокойная.
Прекрасная даже… и у меня быть может. Надо ручку отпустить, выпить воду и вернуться. Посмотреть на Люта. Сказать ему, что нет никакого проклятья.
И что будем жить дальше.
Просто жить.
Возможно, у нас завяжется-таки роман. Долгий ли, короткий, но будет… или не будет. Не так ли важно. Главное, я… я ведь знаю, кто я.
И что могу.
И я увижу, как помогает живая вода, возвращая жизнь Игнатьевой. Возможно, опять пойду искать сокровища с Горкой и Святой, и с Мором, и с княжичем, который точно не упустит подобного случая. Буду приходить к дубу.
К роднику.
Он поймет.
Все поймут… у меня ведь семья появилась. Странная донельзя, но… семья. Все равно. И жизнь. И я… зачем мне эта дверь вообще нужна?
Я ведь…
Я просто человек. А люди слабы. Им свойственно бояться запертых дверей и древних артефактов, особенно, если те хотят уничтожить. Только я зачем-то тяну эту треклятую дверь.
Гроза?
Кажется, небо её отложило тогда, в мире яви. Зато теперь её время пришло. Из-за двери пахнуло чернотой и грозовой тяжелой сыростью. Хлестнуло ветром по губам.
И слезами.
Небо тоже умеет плакать.
Шаг.
Сложнее всего сделать первый шаг. И оказаться по ту сторону. Но у меня хватает сил переступить порог. А потом дверь исчезает.
И я оказываюсь…
Где?
На берегу озера. Почти как тот сон, который совсем даже не сон, который на сон вот совершенно не походит. Правда, теперь он еще реалистичнее. Сколько-то там D? Эффект полного погружения. И ветер ледяной пронизывает до костей. А следом одежда набирается влаги. Воздух сам становится водой. И мне холодно.
Мокро.
Зато не страшно. Когда холодно и мокро, как-то о страхе совсем и не думаешь. Зато идешь. Вперед. Туда, где город. Где снова, как в ту проклятую ночь, трещат под ударами стихии бревна…
Или мне не туда?
Что я могу сделать? Силой воли остановить стихию? Закричать людям, чтобы уходили? Давно мертвым людям, которые…
Голову включай, Ласточкина. Голову…
И я поворачиваюсь спиной. К городу. К озеру.
…избушка-избушка…
Зато вижу.
Дуб вижу, тот самый, могучий, который ветвями до небес, а может, и вовсе этим небесам не дает окончательно рухнуть на землю. Землю вижу, серую. Холм.
И дом.
И… огонь. Надо же, какой яркий… какой удивительный. И иду. Идти тяжело. Каждый шаг, словно по болоту. А рядом никого. Но я все одно иду.
Мне надо.
Туда.
К этой искре, что горит-мерцает, переливается. Манит, дразнит близостью… надо… а если дойду, то что дальше? Взять в руки?
Умереть?
Я уже, наверное. Но главное, что я дошла.
По вязкой земле.
К дубу, под ветвями которого снова стояла избушка. Без куриных ножек, но тоже весьма себе аутентичная. Низенькая, с глухими стенами и крышей, мхом поросшей.
Главное, не мох.
И не стены.
Огонь-огонек… а вот и дверь. Снова дверь. Я хихикнула и толкнула её. Отворись-отопрись… что еще сказать надо? Не знаю. Главное, дверь открылась.
Все как… да, я была здесь, правда, на сей раз без золотого ковра под ногами обошлось, но все знакомо. И печь вот есть. Лавка. Женщина на лавке лежащая. Она смотрит на меня и в глазах её, широко открытых, боль. А на груди — железный крест лежит, горит огнем.
Давит.
И мне страшно. Я ведь по натуре та еще трусиха. И теперь руки трясутся. Но… поздно, Яна, отступать. Умру? Что ж… пускай.
В конце концов, кто-то должен это сделать.
И я тянусь к кресту.
Небольшой он. И вправду из того самого гвоздя? И думать страшно.
Прости.
Я знаю, что ты не любишь мне подобных, но ведьму ведь не убил. Из-за того, что сильна была? Но и Розалия была не слабой. А она умерла.
Или…
В ином дело?
Розалия темная, кровью замаранная, жизни многие отобравшая? И желавшая не раскаяния и прощения, но обмана, очередного. А как там дядя говорил? Изнутри… дядя у меня хороший.
Ему бы здесь. Ему бы этот свет точно не причинил бы вреда. А я…
Я…
Осторожно касаюсь пальцами.
Прости.
