— Кому? — устало спрашивает она. — Я… столько лет потратила… когда-то вбила себе в голову, что стану супругой князя. Получу власть. Влияние. Переехала. Выживала отсюда тех, кого полагала опасными… даже не конкурентами, нет. Теоретически конкурентами где-то там, в будущем, чтобы ни у кого и мысли не возникло, что я самая-самая. Умная. Талантливая. Красивая.
Вдох и выдох.
И руки её дрожат.
— Столько лет и… на что? На местный госпиталь?
— Отличный госпиталь.
— Да. Оборудован он отменно. Не в каждой столичной больнице подобное есть, но… он здесь не слишком и нужен. Такой вот. Город… люди болеют редко. И им хватило бы целителя куда меньшей силы. Такие случаи, как с Дивьяном, это… редкость, нонсенс. Иногда бывают аварии вот. Или что-то острое, хирургическое, но в остальном — простуды, сопли и гастриты. Грыжи с мигренями, давление… а там, в столице, я оперировала. Пусть не лучшей была, но… известным хирургом. И могла бы спасти многих. Если бы не мое честолюбие.
— Зато меня спасли, — говорю. — И больница… можно ведь изменить. Если вам нужны пациенты, то приглашайте. Князь, думаю, сможет организовать… скажем, плановые операции.
— Поздно, — спокойно ответила Цисковская. — Хирург, который десяток лет не делал операций, сложнее аппендикса, просто-напросто опасен. Но… да, я понимаю. Можно пригласить специалистов. Можно… открыть отделение. Узкопрофильное.
— Для Ульяны?
— Не настолько узкопрофильное. Но… мне просто… не знаю. Как будто здесь ноет, — она накрывает ладонью грудь. — Понимаю, сколько я всего потеряла. Сколько… потратила на пустое. И как теперь?
— Обыкновенно, — отвечаю. — Как все. Принять. И работать над собой. Чтобы там… лучше, выше, сильнее.
Она фыркнула и рассмеялась.
— Над слоганом надо еще поработать.
— На самом деле вы нужны здесь. Месту. Я… просто знаю.
Цисковская смотрела долго.
Очень долго.
А потом сказала:
— Платье все-таки придется выбирать… нехорошо заставлять пациента волноваться. У него, между прочим, возраст. И сердце… но предложение пусть сделает так, как положено. Так и передайте.
— Обязательно.
Князь и сам меня навестил. Он пришел вечером, после ужина, который доставили из особняка. Причем доставила Свята, а с нею увязались Гор и Мор, и еще почему-то Стужа, державшаяся вроде бы и рядом, но все одно настороженно.
— Ешь, — сказала Свята, впихнув мне в руки коробку. — Анри совсем обезумел. Даже в Мора вон уже не влезает.
Тот кивнул, подтверждая, что все так и есть.
И я ела. А они говорили. Разом. И по очереди. И снова вместе. Обо всем. О том, что конкурс был остановлен ввиду обстоятельств непреодолимой силы… что всем вручены памятные подарки и кому-то даже награды, но это не важно, потому что все волнуются.
То есть, не все. Кто-то там был обиженный, но тех, волнующихся, явно больше.
И это удивляло.
Очень.
А потом они ушли, и я осталась одна, пусть и ненадолго.
— Доброго дня, — князь выглядел усталым. И постаревшим вдруг. То есть, он и прежде-то не казался молодым, но теперь возраст его немалый ощущался особенно явно.
Сто лет?
Двести?
Тысяча.
— Доброго, — сказала я, пригладив волосы. Свята, конечно, помимо еды притащила и одежду, но выбирала явно на свой вкус. Потому на мне была ядрено-зеленая футболка с абстрактными желто-лиловыми пятнами и джинсы с огромными дырами на коленях. И колени сквозь эти дыры выглядывали.
И вид у меня был категорически несолидный.
— Как самочувствие?
— Нормально. А у вас?
Князь принес цветы, благо, ограничившись одним букетом, а еще корзинку с фруктами, которую поставил на тумбочку.
— Я столько не съем, — честно сказала я, потому как на тумбочке стояла коробка конфет.
И фрукты тоже имелись.
И многое иное.
— А ты постарайся.
Он огляделся и, не обнаружив вазы, проворчал что-то про отсутствие порядка и вообще… правда, тут же спохватился. И хорошо. А то услышала бы Цисковская, что он про её госпиталь болтает, точно бы обиделась.
И на сей раз по-настоящему.
— Староват я стал для таких приключений, — признался князь, подвигая стул поближе. Мне, как и всякому приличному болящему, досталась кровать. Правда, ложиться я не стала, сидела, болтая ногами.
Носки, к слову, Свята принесла ярко-желтые.
С вышитыми ромашками.
— Я… вы извините, что так вышло…
— Это ты извини, девочка, что так вышло. Надо было этому придурку сразу шею свернуть. Так нет… гуманные времена, торжество закона… тьфу.
Плеваться он не стал. По-настоящему.
— Тело…
— Кремировали, — князь махнул рукой. — Так оно надежней. Ведьмины проклятья — еще та погань, никогда нельзя быть уверенным, что не вылезет боком. Так что кремировали, да…
— Вы… если можно… отправьте его матери? Прах? У него мать есть. И сестры.
— Знаю. Жалеешь?
Я задумалась.
Жалость?
Не к нынешнему, но… к тому, который был раньше.
— Он… изначально он не был таким. Он ведь не хотел ничего плохого. Матери помочь. Сестрам. Семье… разве это плохо?
— Неплохо, — согласился князь. — Даже хорошо и правильно. Только помогать можно по-всякому.
И да, я не знакома с Гришкиными сестрами. И матушке не представлена, хотя, вспоминая увиденное там, на краю, я думаю, что это и к лучшему.
