Присел на корточки и всмотрелся в текст: «Колбасники, — прочитал на открытой ветром странице. — Люди, но по приметам напоминают бездушных фантомов. Считают за счастье обеспеченность колбасой и иными материальными благами. Аморальны. Предпочитают сытую клетку голодной свободе…»
Ветер прервал повествование о колбасниках и успокоился на новой странице: «Фантомы — это нелюди, бездушные творения волшебников, ведьм, магов… Обычно тупы, но наиболее совершенные создания наделены высоким интеллектом и могут маскироваться под духовные и добрые личности…»
Не успел дочитать предложение до конца, как ветер-баловник пробежался по листам. Они ощутили с прозрачным озорником родство и оторвались от корешка, взмыли вверх, превращаясь на лету в птиц. Стая закружилась надо мной, загорланила и повернула к солнцу. Светило съело все без следа.
«Удивительный сон, — настойчиво пела сирень. — Как будто осень там танцует вальс «Бостон».
Песня закружила медленным вальсом среди цветов. Они ласкали, осыпались теплым снегом.
«Осень? Сирень? Вальс?» — настойчиво зудело, мешало насладиться медово-тягучим кружением. Но вот в убаюкивающую мелодию и хрипловатую песню Розенбаума вплелся высокий, Люськин голосок.
«Ведьмы!!!» — взорвалось бешеным всплеском сердце.
Сна, как ни бывало, а комочек мышц молотком гремел о грудь.
Я не слышал, как они сняли замок, открыли визжащие петлями двери. Услышал, когда ведьм собралось около десятка. Они вели светские разговоры о погоде, модах, музыке, а Люська подпевала магнитофону.
Она выглянула в окошко, указала пальцем в небо:
— А вот и Петькина летит.
Ведьмы часто называют себя именами своих слуг.
Я посмотрел в грязное оконце. Действительно летела моя ведьма. Это меня зовут Петькой. Она приземлилась у самых дверей, поставила метлу при входе и вошла.
— Привет, бабёнки.
Веселое разноголосое щебетание нарядных девиц заполнило мельницу. Сверху, через щелочку дощатого перекрытия, хорошо просматривалось сборище ведьм. Колдуньи разоделись на уровне «Диора», сверкали украшениями. Никто не походил на сказочную старуху-оборванку Ягу.
Наконец галдеж стал стихать, и тринадцать расфуфыренных баб, все из нашего поселка, расположились за дубовым столом. Старшая властно взмахнула рукой — все стихли.
— Бабёнки, — начала она. — Давно забыто лихолетье, когда нас жгли и топили. Пришли великие времена. Пора запрячь власть, взнуздать и загнать в послушное стойло. Для этой цели необходимы исполнители. Наши разведчики-фантомы послушны, но ими не заполнишь мир. Поэтому давайте растить легкоуправляемые колбасные души. Личности почти не поддаются контролю, а колбасники…
Невольно оценил свои духовные качества. Обилие колбасных проявлений заставило густо покраснеть. Униженное достоинство бунтовало, кричало, спорило, а я краснел, краснел, краснел…
Суть собрания выразила председательница. Остальные ведьмы лишь касались частностей, описывали свои козни, предлагали варианты новых. Здесь я узнал, что председатель райисполкома — фантом, его заместитель — человек, но законченный колбасник. Откровения сначала ошеломляли, но постепенно адаптировался с потоком сенсаций, даже стало скучно. Под монотонно гудящий шабаш отвлекся воспоминаниями о былом.
Как, почему попал к ведьмам? Наверно виноваты голодные студенческие ночи. Именно ночи. Днем за учебой забываешь даже про голод. Вечером отвлекает робкий флирт или спорт — иные забавы сироте не по карману. А вот ночью начинались неспокойные песни желудка. Ворочаешься, ворочаешься в постели, а воображение рисует окорока, колбасы или фей с самобранками.
Слюнки текут, желудок урчит, сна нет…
В самые голодные времена появилась она. Как бы невзначай подсела ко мне на скамейку в безлюдном скверике, аккуратно расстелила газетку и стала выкладывать ночные мечты. Газетный лист скрылся за копченой полендвицей, самодельной колбаской, аппетитнейшим деревенским зельцем, симпатичными огурчиками, налитыми солнцем помидорами. А она все выкладывала и выкладывала новые яства из бездонной сумки.
Рефлексы вышли из-под контроля. Глаза загорелись, а слюну едва поспевал сглатывать. Когда дошел до каления, она очаровательно улыбнулась (ну кто бы принял ее за ведьму?) и предложила:
— Угощайтесь. Не люблю, есть одна.
Сначала робко попытался отказаться, но пустой желудок взбунтовался, и рука потянулась к балыку. Челюсти споро включились в работу, они до крайности застоялись, соскучились по делу.
Постепенно голод сменило любопытство. Я уже вяло жевал колбасу и поглядывал на соседку. Она задорно хохотала под мои шуточки. На вид лет двадцать, но быстро засомневался. Может сорок? Мгновениями в глазах читалась мудрость веков. Соседка беззаботно хрустела овощами и наивными вопросами умело прощупывала колбасную душу.
— Да, — чистосердечно признался прекрасной ведьме. — Денег нет, голодаю почаще, чем ем. Опротивело так жить, да что делать?
