Безразличной скучающей походкой протопал по короткой и единственной улице поселка, быстро миновал огороды и припустил во всю прыть на опушке. Конечно, до вечера далеко — зачем же так спешить? Но я привык перестраховываться и в беге отбирал время у Судьбы. Пусть мудрые книги говорят, что Судьбу не обманешь, не упросишь, не заставишь… Пусть говорят…
Путь недолгий, километра три, но по бездорожью: среди густого леса, цепкого кустарника-подлеска, топкого болота. Почти везде их осушили, а здесь оно первозданное, как в сказке.
Топь урчала продирающимся вверх болотным газом. В тревожную музыку гиблого места умело вплетались скрытые камышом птицы, кузнечики, а, может, и кикиморы. О болотной нечисти нашептывало разгулявшееся воображение. Но только ли воображение? Даже водяной, говорят, тут обитает, но не буду трепаться — не видел.
Дорога к мельнице всегда вызывала подсасывающий страх, напитанные беспокойством ассоциации. Наверняка, путь заговорен.
Все тропинки за последние годы неплохо разведал. Осторожно ступал по кочкам в трясине. Скоро болото кончилось, лес редел, пока совсем не исчез. Открылся лысый холм, густо усеянный сочным душистым клевером. У сиреневых ершистых головок мирно, лениво гудели шмели и пчелы, порхали пестрые бабочки. Теплое лето сочилось медовым ароматом, покоем, негой. Но взгляд выше, к ветряку, возвращал реальность.
Тревога, непонятная тревога и смятение духа летели с прохудившихся крыльев. Деревянные, почерневшие в веках стены башни были грозны и мрачны. Дорог нет к ветряку, никто не подвезет зерна, но иногда, по ночам, скрипит на всю округу ветхая мельница. Что мелят старые жернова?
Дверь на древнем амбарном замке. Открыть просто, только ни к чему привлекать внимание. Глазами определил путь и полез по стене вверх. На первый взгляд поверхность кажется ровной, но в досках есть выпавшие сучки, не до конца вбитые гвозди, сколы, щели… За них я и цеплялся. Конечно, можно сорваться. Порыв ветра, выпадет гвоздь, мало ли еще какая пакость — загремлю так, что кости собирать придется в морге.
Любопытный нос регулярно получал щелчки, но все равно брал верх над осторожностью. Вот и сейчас неизменный лоцман вынюхал все щербинки и гвоздики до самой крыши ветряка. Он уперся в давно примеченную, постукивающую на ветру, доску. Крышу покрыли дюймовыми досками внахлестку. Нигде больше не видел таких крыш. Потянул скрипучую доску на себя, и она, визжа, поддалась усилию. Отверстие оказалось достаточным, нырнул в него, нащупал ногой балку и, наконец, перевел дух.
Этажи мельницы связывала ветхая, с протертыми до половины толщины ступеньками, лестница. Нижнее помещение больше напоминало смесь холла с гостиной: вешалка, коврик при входе, длиннющий дубовый стол, десятка полтора резных кресел составляли ее скромное убранство. Чердак — пуст, если не считать паутины. На среднем этаже располагались жернова. Деревянный зубчатый механизм исправно передавал вращение крыльев ветряка на них. Муки на жерновах ни грамма: «Что же они мелят здесь по ночам? Непокорные души? Впрочем, скоро узнаю».
Рекогносцировка завершилась. Оставалось ждать. Рядом с жерновами валялась куча тряпья, старых мешков. В них зарылся с головой, оставив небольшое отверстие для воздуха. Назойливо пахло мешковиной, но лежалось мягко, уютно, ветряк монотонно поскрипывал. Под колыбельную мельницы тихо подкралась дрема, а она окунула в глубокий крепкий сон…
Черный сухарь скрипел, с трудом давался зубам. А рядом жевал колбасник. Опытный глаз быстро его определит. Не по ветчине, которую отхватывал огромными ломтями, а по самодовольным и жадным глазам. Они временами вспыхивали огоньками презрения ко мне, неподатливому сухарю, всему миру.
— Ест сладко только тот, — он указал жирным жальцем, на свою ветчину и мой сухарь. — Кто умеет крутиться.
— Крутиться — работать или умело лгать, воровать?
Колбасник, даже не смутившись, пояснил:
— Масло на хлеб и ветчину добывают не пот и мозоли, а хитрая голова.
— И беспринципная, — все же я презирал колбасников, как и они меня, и не мог скрывать чувств.
— По-всякому, — согласился он. — Вот ты учился, а жуешь сухарь. А я, без всяких университетов, делаю деньги из воздуха. Слушай меня, учись у меня, инженер.
Ехидство и самовлюбленность раздули его до лоснящегося жиром пузыря. Захотелось умно поставить дутое самодовольство на место, но уже толстущее ничтожество гулко, словно хлопнула дверь, лопнуло.
«Сон, мне снится сон», — тихо, тихо прошептало подсознание, и я сразу забыл робкую подсказку.
«Куда он делся? — подумал о колбаснике. — Неужели действительно лопнул?»
Вокруг никого не было, только колыхалось, кипело, пенилось разноцветье сирени. В теплом воздухе гудели отяжелевшие нектаром и пыльцой пчелы. Росу бриллиантовыми каплями сбрасывал в лучи солнца нежный ветерок.
Как хорошо! Вдохнул аромат цветов, но ощутил лишь затхлость мешковины.
— Сон, сон, сон, — тихо пела сирень.
Еще раз вдохнул — мешковина, но все одно — хорошо!
Слышу: за спиной что-то шелестит. Оглянулся: летний ветерок перебирает листы книги.
