— Вот камень, — я вложил, валявшийся у ног, острый осколок кремния в руку просителя. — Отдай его брату и скажи, что в него я вложил духа-демона справедливости. Этот демон — свирепый ракшас — жестоко накажет нарушившего священную волю умершего отца. Скажи, что брат должен держать камень в руке, пока не вернет украденное, а иначе выпустит кровожадного ракшаса на волю. Когда он вернет твой скот, то дух крепко уснет, и можно выбросить камень подальше.
— А может лучше, если брат умрет? — узкие глазки искрились хитринками.
— Но тогда ты получишь все наследство, а это тоже несправедливо, и ракшас уже накажет тебя, а не брата.
Рука гостя нервно дернулась.
— Но если ты боишься духа в камне, то оставь его и решай свои проблемы сам.
— Нет, нет, я отдам замурованного ракшаса брату… Мне хватит половины стада.
Посетитель исчез, но его место занял другой. Гости упорно карабкались на скалу. Одни просили здоровья близким, другие шли за знаниями, третьи за любовью… Не все получали то, за чем карабкались в гору, но никого не оставил без внимания, каждому помог как мог.
Вечером ушел последний гость. Я остался наедине с мыслями.
«Как они наивны, — думал о сегодняшних знакомствах. — Любовь не купишь и не наворожишь, зло не может быть справедливым, мудрость не выпросишь и тысячью вопросов…»
Сонно-вялые рассуждения копались в человечьих слабостях, затем перешел на себя. И пришлось признать, что я тоже, как и мои гости, весьма и весьма порочен. Это только всем кажусь святым. Просто мои грехи иные. Столько лет корпел над телом и душой, искал совершенство… И что в итоге? Неужели нет никакого смысла в моем дерзком стремлении постичь природу вещей и души? Что-то упущено? Я на неверном пути?
Довольно долго смаковал свой путь, но так ничего из этой «косточки» не высосал, и перешел на разборку чужих стежек-дорожек. Многие местные аскеты уходят вглубь себя. Впрочем, и это определение неверно. Они, скорее, убивают внешнее и внутреннее восприятие… Бесстрастность — их путь. Но не зря же Бог наделил нас душой, так зачем же учиться быть холодным камнем? Иногда они совершенствуются в созерцании или иллюзии. В первом случае они зависят от красот природы, а во втором, подобно наркоманам, подменяют реальность иллюзией. Я и сам когда-то увлекался иллюзией. Создавал в воображении мир реальней и прекрасней существующего. Но он — обман. Нет, нет, это не пути, это тупики.
А мой путь — путь знания, тоже в чем-то ущербен. Только в чем? Наверно в том, в чем я себя ограничил. Это общение с людьми (я никого не гоню, но дом-пещеру облюбовал на малодоступной скале), еще отказался от семьи, когда-то гнал от себя любовь, а теперь забыл о ней, давно разучился гневаться, восторгаться, надеяться. Только что отрекся от пути аскетов по дорожке бесстрастности, а у самого в груди стучит кусочек льда.
Я вспомнил детство, мать, ее нежность ласку и любовь. Вспомнил слова давно забытой Библии о том, что обладатель всех сокровищ мира и власти, абсолютный мудрец — ничто, если он не постиг любви. Тогда он кимвал гудящий. Я дословно не вспомнил это место, но и такое, приблизительное, воспоминание перевернуло все в потрохах, и сердце впервые за долгие годы гулко плеснуло кровь по жилам — лед в груди стал таять.
«Я хочу увидеть маму!» — пронзило всего настойчивое желание.
И увидел ее. Мама звала к себе, и захотелось добраться до родного человека, обнять, просить прощения… Меня не интересовало насколько видение реально, ведь пролетела уйма лет. Я вспомнил печальные глаза мамы, когда сбежал в Гималаи и Тибет. Зачем я рвался, как сумасшедший, сюда, когда там осталась любовь мамы?
«Все, возвращаюсь домой! — пришло восторженное решение, и я, не собирая пожитков (впрочем, можно ли ими назвать тюфяк с травами и пару пустых глиняных горшков?), полез со скалы.
«Как быстро мной овладели желания? — изумлялся самому себе, — Годы отшельничества — коту под хвост, настоящего аскета из меня так и не получилось».
Ночь вступила в свои права, когда я дошел до монастыря. Все кругом уснуло, кроме весело светивших звезд и печально следившей за мной луной. Я не стал дожидаться пробуждения монастыря — ударил в двери. Густое эхо залило горы. Гул еще не растаял, а из-за дверей уже неслись голоса. Тютелька в тютельку растревоженный улей.
«Ничего, не загрызут до смерти. Простят ночного гостя, ведь я им немало добра сделал».
Я удивлялся себе с каждой минутой. Что-то защелкнуло в мозгах и выплеснулось нетерпение, отсутствие деликатности…
«Черт те что?!» — осуждал себя, но не мог и не хотел сдерживаться.
Весь монастырь знал меня и шушукался меж собой, даже настоятель чуть-чуть изогнул бровь, но больше ничем не выдал своего удивления. Даже аура настоятеля почти не изменилась. Но я ведь знал, что эти чуть-чуть на самом деле о-го-го как много значат.
— Мне нужно в Европу. Поможете?
— Обязательно… говори, что нужно?
— Помоги привести меня в привычный для людей облик, расходы на дорогу, документы.
Лама-настоятель открыл шкафчик без замка (еще никто не пытался украсть деньги у настоятеля) и протянул всю наличность.
