— О, лестница в кои веки нормальная, — дядя Женя ступил осторожно и гроб держал с прежнею лёгкостью. Было вообще не похоже, чтобы он притомился. — А то обычно… как в мышиную нору…
— Я держу! — двери Ляля прижала к стене.
— Вы пока, может, к стеночке прислоните? — предложила Ульяна. — Потом осмотримся, решим… с картошкой надо ещё что-то придумать.
— С картошкой, детонька, не думать надо, — гроб дядя Женя, как и было сказано, поставил у стены. — Картошку есть надо.
И руки отряхнул.
— Ничего себе! — Мелецкий тоже в подвал спустился. И у дверей постоял. И по стене похлопал. — Тараканова, да у тебя не подвал, а цельный бункер!
— Хорошая изоляция, — согласился Игорёк, снимая очки. — Только света мало.
— Так лампы я выкрутила. Чтоб расход был поменьше. Тут счета такие, что… — Ульяна махнула рукой. Не объяснять же, что за задолженность по электричеству это самое электричество и отобрать могут. С Петра Васильевича вполне станется отключить. — Тут когда-то столы стояли, бильярдные. Дальше — бар был. И комнаты для отдыха. Ещё кинотеатр имелся. Но я, как переехала, так просто заперла.
— Смотрим⁈ — кажется, перспектива обследования подвала привела Лялю в восторг.
— Туда действительно давно никто не заходил. И я не убиралась.
Не признаваться же, что гостей не ждала. И вообще, нормальные гости в хозяйские подвалы гробы не затаскивают.
— Погодьте, — дядя Женя вытер ладони о растянутые штаны, а потом эти же штаны подтянул. — Я сперва…
— А мне и тут неплохо. Вон, поставим куда в уголок и мешать не будет, — Игорек почесал переносицу. — Надо будет только… убраться…
Ульяна мысленно застонала. Просторный подвал, наверное, дело хорошее, если в нём хранить чего-нибудь. Те же гробы, к примеру. Или вот… ну, картошку, капусту. Да хоть бильярдные столы, которые маменька вместе с мебелью ещё когда вывезла и продала. Но вот убираться… мести.
Мыть.
И тут заскрипела дверь. Звук был низким долгим и протяжным. Прям до костей пробирающим. И захотелось попятиться, потому что повеяло из-за этой двери чем-то таким…
Таким…
Недобрым.
— Назад, — Мелецкий скатился со ступенек, чтобы дёрнуть Ульяну и за спину убрать. — Не знаю, что там, но надо уходить…
Раздался громкий хлопок.
Там, наверху.
А потом скрежет.
— Мамочки… — произнесла Ляля, неуверенно. — А нас заперло.
Так, спокойно.
Заперло. Как заперло, так и отопрёт. Бабушка вон хватится. Или Никитка устанет от уборки бегать. И вообще… дверь эта, пусть и железная, но ведь Мелецкий — маг. А дядя Женя одной рукой гроб поднять способный. Управятся.
И…
Что-то ухнуло. И завыло. Так, тяжко, с надрывом… вой этот пробирался под кожу, и сразу захотелось плакать. Вот горько-горько. Или смеяться.
Или и плакать, и смеяться.
А ещё бежать.
Далеко-далеко. И спрятаться. Точно. Спрятаться и…
Вой сменился утробным рыком, а следом пришло осознание, что не выйдет у Ульяны. Некуда бежать. И тогда…
— Нежить, — Ляля радостно подпрыгнула. — У вас тут нежить! Всамделишняя!
Точно.
Сплошная нежить. С самого рождения… и дальше только хуже. Демон, проклятье… матушка-ведьма… зачем Ульяне мучиться?
— Ах ты… — раздался сипловатый голос дяди Жени. — Ишь… разошлась, паскудина.
— Улька, ты чего?
— Н-не знаю… — Ульяна всхлипнула, чувствуя, как по щекам побежали дорожки слёз. — Жизнь-боль…
— Тараканова? — Данила обернулся. — Тараканова… ты это… не того.
— Н-не того… н-не этого… — Ульяна сползла на мешок картошки, которая вдруг показалась до крайности твёрдою. Вот будто камень, а не картошка. И это тоже огорчило, прям до глубины души. Что это за существование, когда даже картошка не правильная? — Я ничего-о-о…
— У-у-у, — донеслось из-за двери прежалобное. — А-у.
— У-а… — вырвалось у Ульяны и тотчас печально хлюпнуло в носу.
— Тараканова!
А вот трясти её не надо. Если жизнь — боль, то зачем ещё добавлять?
— На меня смотри!
Смотрит.
Не интересно. Она эту вот физию видела. Нет, физия, конечно, симпатичная. И даже уши оттопыренные не слишком общее впечатление портят. Но…
— Это её нежить морочит, — заявила Лялька. — Ты держи покрепче, а то под мороком человек за себя не отвечает.
Правильно. Ульяна и не хочет отвечать. Ни за себя, ни в принципе.
— Стой, падла! — донёсся радостный, полный какого-то невыразимого счастья голос дяди Жени. — Я тебя сейчас упокою!
Вот… ну кто так орёт? На месте бедной нежити Ульяна точно не стала бы останавливаться. Хотя… упокой. Это почти покой.
Лежишь себе тихонько и никто не трогает.
Она даже руки на груди сложила, примеряясь, как ляжет. Потом подумала, что стоя или даже сидя, особенно, когда за плечи трясут, упокаиваться как-то не совсем правильно.
Не по канону.
— Ах ты… падла юркая.
— Мелецкий, — Ульяна заставила себя улыбнуться. — А ты мне жених?
— Ага…
— Тогда на руках носить должен…
— Да запросто!
И трясти перестал. Правда, ровно для того, чтоб на руки и подхватить. Вот же… впрочем, на руках очень даже ничего так. Тёпленько. Спокойненько. Ульяна закрыла глаза. Нет… как-то сгорбленно получается. А упокаиваться надо ровно.
Вот она на йогу один раз попала.
Случайно.
Там про расслабление говорили, а это тоже почти упокой.
