Тем временем в деревне Хэторн и Корвин продолжали выписывать ордера и выслушивать жалобы. Салемский констебль на той же неделе обнаружил новую подозреваемую и, вытащив ее из-за прялки, срочно доставил к властям. Найти сорокалетнюю Энн Доливер было чрезвычайно просто – она проживала вместе с детьми в доме своего отца, главного пастора города Салема, семидесятишестилетнего Джона Хиггинсона, мужчины с круглым лицом и клювоподобным носом (муж Доливер, морской капитан из Глостера, к этому времени бросил семью) [79]. Доливер была не только пасторской дочкой, но и пасторской внучкой, и пасторской правнучкой. Трое мужчин, подписавшие ордер на ее арест, а также и следователи по ее делу, были прихожанами ее отца. Ее родной брат был недавно назначен магистратом. Как и Абигейл Хоббс, Доливер приходилось тяжко из-за проблем с мачехой. Эта сломленная затяжной меланхолией женщина, по словам одного из жителей Салема, казалась «тронувшейся умом» [80].
Видимо, из почтения к семье – дочь пастора в глазах суда оставалась «миссис Доливер» – Хэторн допрашивал ее мягко и в частном порядке. Занималась ли она когда-нибудь колдовством? «Только не с намерением причинить кому-нибудь вред», – прозвучал тревожный ответ [81]. Она, наверное, была совсем простой и очень наивной. Она спала в лесу. Она убегала из дому, чтобы не сталкиваться с мачехой. Девочки уговорили ее рассказать еще кое-что странное. Хэторн поинтересовался, есть ли у нее куколки. Есть две, из воска. Она сделала их почти четырнадцать лет назад, когда решила, что на нее саму наслали чары – чувствовала характерные щипки (похоже, тогда все знали, как должны ощущаться эти ведьмовские трюки). Она читала в книге, что таким образом можно отразить колдовство.
И на бумаге, и в жизни ее отец был твердым как скала и прямым – человеком, который «мягко стелет, да жестко спать» [82]. В прошлом он весьма решительно высказывал свое мнение: нападал на квакеров, на некоторые пункты доктрины, на засилие пьянства, на злоупотребления властью королевского губернатора, на буйства деревенских. Он почти не говорил о дьявольщине в своих проповедях, которые, в отличие от зажигательных выступлений Пэрриса или Мэзера, не нагнетали тревожного ожидания нападения зла. Шестью годами ранее, смирившись с тем, что он так и не увидит задержанное жалованье пятьсот фунтов, которое задолжал ему город, Хиггинсон предложил Салему не выплачивать этот долг, но позаботиться о его взрослых детях. Город согласился, хотя, возможно, и менее радостно, чем это казалось вначале. Хиггинсон стал не последним пастором в 1692 году, дочь которого обвинили в колдовстве. Похоже, он ничего не имел против процессов, даже когда они затронули его лично. У него не нашлось слов, чтобы высказаться о сложившейся ситуации, хотя этот человек обладал непререкаемым авторитетом в общине, которой усердно служил тридцать два года. Еще недавно бесстрашно боровшийся с Андросом и усмирявший разгневанных строптивых баптистов, в 1692 году уважаемый пастор промолчал. Позже он объяснит, что страдал «от слабости, вызванной немощной старостью» [83]. И ничего не скажет о дочери, заключенной в тюрьму 6 июня.
Через три дня главный судья Стаутон отдал распоряжение шерифу Салема доставить Бриджет Бишоп в пятницу с восьми утра до полудня к назначенному месту казни, «где должно повесить ее за шею, дабы непременно умертвить» [84]. После шерифу надлежало убедиться, что все сделано на совесть. Шериф, добавил Стаутон – в необычном выборе слов слышался некоторый страх, что преступница сбежит, – отвечает за исполнение приговора головой.
Утром 10 июня Джордж Корвин – племянник судьи Корвина, заодно приходившийся зятем одному из судей по делам ведьм и племянником другому, – забрал Бишоп из тюрьмы [85]. Ее везли в открытой двухколесной повозке по сегодняшней Сейнт-Питер-стрит, далее по Эссекс-стрит на запад, через центр Салема и потом круто повернув на север по Бостон-роуд – пешком этот путь занимал порядка пятнадцати минут. Важно было покончить с осужденной ведьмой максимально публично: колдунья ехала на смерть как пример всем остальным. Целый батальон маршалов и констеблей сопровождал процессию, пока она грохотала колесами, пересекая приливную протоку, поднималась вверх по крутому склону и въехала наконец на каменистый выступ, окаймлявший высокое пастбище над городом. Здесь со свежесколоченной виселицы свисала веревка. Внизу простирались поля, болота, бухты, скалы и сверкающий на солнце океан.
