Не менее пятерых мужчин разбирали в суде дело Бриджет Бишоп. Мы можем с уверенностью идентифицировать лишь троих. Они смотрели на происходящее по-разному. Все оканчивали Гарвард – с промежутком примерно в десять лет. Каждый пробовал себя в более мирской профессии, чем та, которой обучался[81]. Грузный и благожелательный Сэмюэл Сьюэлл единственный из них троих оказался настолько любезен, что оставил после себя дневник. О салемских ведьмах бесконечно много говорили, но чрезвычайно мало писали. Сьюэлл вообще ничего не записывал в июне и первой половине июля. Он начнет распространяться о Салеме позже. Будучи отцом, который посвящал каждое утро духовному кризису своего чада-подростка, он всегда беспокоился, что приносит «много вреда и мало добра», и пытался изменить это соотношение [6]. Он старался избегать осуждения друзей и пришел в ужас, когда в 1701 году Коттон Мэзер – которого было хорошо слышно на улице – во весь голос устроил ему разнос в книжной лавке (на следующий день Сьюэлл попробовал задобрить разгневанного друга оленьим окороком, но потерпел неудачу). Даже письменное напоминание о возврате долга выходило у него сердечным. Он сравнивал себя – не в свою пользу – с собственной тещей. Он двигался с осторожностью – недаром коллеги называли его приспособленцем. Он не выступал против власти, и это временами расстраивало его самого. Он остался недоволен собой, однажды уступив под давлением Уэйту Стиллу Уинтропу, своему близкому другу и коллеге по салемскому процессу, и согласившись в последний момент помиловать пирата. Судить за колдовство Сьюэллу не доводилось никогда.
Через два дня после казни Бишоп Сьюэлл занял свое место на скамье в бостонской старой южной церкви, дабы послушать дневную проповедь Сэмюэлла Уилларда [7]. К нему присоединились несколько других судей. Рядом сидели Уэйт Стилл Уинтроп, наследник одного из семейств основателей Массачусетса, и Питер Серджент. То, что говорил в тот день Уиллард, одновременно и успокаивало, и тревожило. Ссылаясь на Первое послание Петра, 5: 8, он напомнил прихожанам, что им следует «трезвиться и бодрствовать», потому что дьявол ходит между ними, «как рыкающий лев, ища, кого поглотить», и самую страшную свою злобу выместит на самых благочестивых. Уиллард соглашался с Мэзером: чем меньше у Сатаны остается времени, тем более он делается жесток. Дьявол, отмечал Уиллард, может обернуться кем угодно, и никаких пактов ему для этого заключать не нужно. Пастор апеллировал к милосердию и состраданию. Некоторые вещи, считал он, лучше оставить на волю Божью.
Подобное заявление – что кто-то может колдовать без соглашения или контракта – казалось главному судье Стаутону маловероятным. Шестидесятилетний Стаутон, самый старший из трех окончивших Гарвард судей, обладал даром выпутываться из противоречивых ситуаций, которые нередко поглощали менее могущественных мужчин. Он был гораздо более непреклонным, чем Сьюэлл, и гораздо больше знал о правоохранительных органах. Законодательство Массачусетса аккуратно и четко перечисляло преступления, но утрачивало эти качества, когда речь заходила о судопроизводстве. С одной стороны, судей поощряли быть снисходительными. С другой – правонарушения, подрывавшие целостность общества, требовали быстрой расправы с нарушителями. Провинция тем временем столкнулась с кризисом беспрецедентного масштаба. Никогда еще здесь не сталкивались с эпидемией колдовства. Даже те, кто не питал теплых чувств к пуританскому истеблишменту, были ошеломлены. Один приятно удивленный нью-йоркский англиканец полагал, что Коттон Мэзер оказался провидцем, когда двумя годами ранее предрек, что Сатана планирует вырвать колонию из рук пуритан. Сейчас, конечно, представлялось очевидным, что нечистый уже недалек от своей цели – стереть с лица земли население Массачусетса. За решеткой сидели сто с лишним подозреваемых, в основном – членов церкви, старейшин и дьяконов, сообщал этот ньюйоркец. В тюрьме гниет пастор и дочь другого пастора. Имя жены третьего называли в суде. Эти подлецы предают друг друга с такой скоростью, что «теперь, говорят, их уже больше семисот» [8]. (Это не было правдой, хотя действительно в тюрьме находилось больше ведьм, чем было осуждено в Новой Англии за всю ее предшествующую историю.) Людям вроде Стаутона казалось, что все, во что они верили, теперь под угрозой. Этот страх молниеносно распространился по провинции. 22 июня в Коннектикуте учредили суд над колдунами и колдуньями – специально для того, чтобы разобраться с собственной локальной эпидемией.
